Уэллс. Горький ветер полностью

– Вы правы, друг мой. Мир такой несовершенный, что даже появись новое гениальное изобретение, способное перевернуть мир, окажется, что для него нет подходящей инфраструктуры и почвы для применения. И ведь прежде, чем что-то новое внедрять, надо будет позаботиться о почве. И станем мы с вами почвоведами. В этом, конечно, нет ничего плохого. Но это будет пожирать наше время, так что не останется его на что-то новое, прогрессивное. А без нашего почвоведческого участия никто не будет заниматься этим вопросом. Так и получается, что свой гений мы вынуждены расходовать на множество мелочей. Потому что никому, кроме нас, это не надо. Большинство людей живут жизнью мещан. Они живут и приспосабливаются к изменяющемуся миру. Но в основном эти изменения пугают и раздражают их. Дай волю мещанам, и они жили бы как при короле Эдуарде, ничего бы не меняя вокруг себя. Мир, застывший в янтаре. Что тут говорить, если туалетная бумага многих долгое время раздражала! Лишние траты, выброшенные в клозет. Ужасно. Недавно в баре «Айдлер» у меня состоялся разговор с леди Уорвик Смит. Вы ее не знаете. Она художница, вольный человек, но в то же время активный противник прогресса. Представьте себе, она говорила мне, что все эти новомодные изобретения – автомобили, дирижабли и другие признаки прогресса – не нужны. Жили же люди в Средние века и были довольны своей жизнью. Я пытался ей возразить, что люди рано умирали, редко кто мог дожить до кризиса среднего возраста, мучились всевозможными болезнями, которые сейчас лечатся таблетками в несколько дней. На что она говорила: «Ну и что? Но они так же любили и у них были семьи и дети». Я пытался возразить, что качество их жизни было низким, что только с прогрессом растет качество жизни. Она говорила: «Ну и что? Но ведь люди все равно жили и были счастливы?» Я пытался возразить, что блажен не знающий, ибо, познав, он уже не сможет быть счастлив. И опять она говорила мне поперек: «Ну и что? Ведь, не зная всего этого, человек был все равно счастлив. А все знания эти лишь принесли ему горести и разочарования в жизни. Многие не успели приспособиться к новому миру и саморазрушились». Я пытался объяснить. Прогресс – это быстрый ветер, который несет изменения в мир. И для многих людей, да что там говорить, для большинства человечества, это горький ветер. Ведь они не успевают приспособиться к изменениям, эти изменения сметают их с лица земли, коверкая жизни и судьбы. Поэтому есть и будут всегда те, кто положат жизнь свою на то, чтобы всеми силами воспрепятствовать ветру перемен. Но горький ветер приносит не только новые научно-технические элементы прогресса, он должен менять и психологию, и мировосприятие людей. Однако вот с этим как раз и хуже всего. Люди меняются с трудом. Малое количество подвержено качественному изменению. В основном люди руководствуются принципами «мой дом на окраине, меня все это не касается», «было бы мое тело в тепле и сытости, а все остальное неважно», и их сознание и психология продолжают пребывать в дремучем Средневековье, в то время как тело летает на дирижаблях и слушает радио. Горький ветер тогда перестанет быть горьким, когда сможет качественно изменять не только жизнь, но и сознание людей, тем самым преобразовав хомо сапиенса в хомо новуса.

Я внимательно слушал Уэллса и поражался тому, насколько сильно он был человеком из другого мира, другой эпохи. Для многих его речи казались заумными бреднями оторванного от реальности мечтателя. Для многих, но не для меня. Ведь я видел, какие плоды приносит его разум. И если кто и способен постичь горький ветер и сделать его ветром свободы, то только Гэрберт Уэллс.

Мне очень хотелось расспросить Уэллса о том, как он себе представляет этого хомо новуса. Каким станет человек будущего. Но я не успел. Машина въехала на подъездную дорожку к «Стрекозе».