шестимиллиардное из твоих детей,
двадцатисемилетненькое дитя.
кровь человечья вязка, густа, солона,
и бесконечно мягка человечья плоть.
есть же какой-то предел, глухая стена,
есть же предел, которого не побороть?
нет.
вот ты лежишь — и горит на востоке свет,
и начинает живой накрапывать дождь.
вот ты встаешь — и это и есть ответ,
и через мрак и свою нелюдскую муку
чувствуешь на затылке Отцову руку,
крепче к ней прижимаешься
и растешь.
Я сижу у окна, в пасть гляжу фонарю.
мой возлюбленный благословен, — говорю,
и мне чудится за спиной у меня движенье.
И земля, на которой его шаги, —
не остави ты нас, сохрани, сбереги,
и трава, что была под ногами его и тенью.
Жгу свечу на окне — заходи же, мой гость.
Будь же благословен его рыжий хвост
и лукавый прищур его, и большие ладони.
Будь же благословенна его родня,
(я не знаю, в нее ли включат меня,
мой невенчанный вечный жених бездомный).
Будь же благословенна весна и трава,
и земля уготованная — два на два,
где мы тесно уляжемся рядом, словно впервые.
Будь же благословен. Не скажи «прощай»,
лучше крепче держи меня, не отпускай,
пока мы идем сквозь вороний грай
по-над пропастью, и колосья ржи вокруг золотые.
Иду за тобой — как слепой, как святой,
по острым волнам — иду за тобой.
Иду за тобой — в бессолнечный лес, либо
в морскую глубь, где глыбой — вода,
и я бы шла за тобой, даже если бы
не встретились мы с тобой никогда.
Я шла бы и шла за тобой — даже
если бы я не была рождена.
И шаг мой верен, и шаг мой бесстрашен,
и отступает пред нами волна.
Иду за тобой, иду, как святой,
сквозь горечь пустыни — иду за тобой.
Иду я, иду за тобой — и это
великая правда, иное — ложь.
Иду я без свечки, иду я без света,
но впереди меня ты идешь.
Иду за тобой — и это значит:
верю — тебе и люблю — тебя,
и в мире не может и быть иначе,
и волны под нами горчат и рябят.
Иду за тобой, иду, как слепой
в цветущей степи — иду за тобой.
Над городами и селами пролетела благая весть:
Этой ночью господень ангел спустился с небес,
Осмотрелся и заявил: «Извините, люди,
Никакого хитрого плана нет и не будет.
Никого не накажут за недостаточность веры,
Каждый сам себе после смерти отмерит меру.
Так что ешьте, пейте, любите, творите добро и свет,
никакого ада, помимо личного, вовсе нет».
И слова его падали наземь багровыми листьями,
И стояли люди с землистыми хмурыми лицами,
Да с на лбу надувшимися крупными синими венами,
И стоял этот ангел с крыльями дерзновенными,
И отняли крылья его, и на землю их побросали,
И топтали ногами в земле и сале,
Заново из ничего себе ад создавали.
маленький человек
разбивает об асфальт колени,
ревет, и ползет, и плачет,
и кричит: «Мумуля муя»,
и стоит на дворе третий год его бытия
и летит тополиный пух — самый белый и летний.
взрослый человек
в одиночной палате в больнице,
обхватив себя за колени, плачет багрово,
повторяет: «Мумуля муя»,
и дрожит, и боится, очень боится,
что она не придет снова.
за пятьсот километров и пять блокпостов
пожилая мама слышит взрослого человека,
и встает, и едет на автовокзал, и просто
приезжает к нему сквозь пятьсот километров снега
и привозит
банку сока, и брошку, и цветик аленький.
и отступают больница, тоска и страх.
ненадолго большой человек
становится снова маленьким,
уютно помещая голову
у мамы в руках.
выгоревшая дотла — ни единой живой нити,
каждым словом и каждым движением я говорю:
«любите меня, пожалуйста, очень любите,
любите меня, потому что я уже не горю,
потому что больше некому, кроме бездомных кошек,
кроме чужих собак и чужих детей».
в церкви мне сказали, чтобы я насыпала крошек
птицам за своего любимого, чтобы ему в скрещенье путей
было легче выбрать дорогу. я сыплю. птицы
подлетают ко мне все ближе, клюют с руки.
в церкви мне сказали, что нужно долго молиться,
но мои молитвы отравлены и горьки.
и дыра в моей груди размером с туманность
какой-нибудь андромеды
или просто размером с меня, и в эту дыру я сыплю малую малость —
любовь незнакомого зверя, тепло огня,
улыбку прохожего, запах лугов некошеных,
пузатые луны, прозрачные севера льды.
здесь южный город, здесь много бездомных кошек.
я стараюсь, чтобы на всех хватило еды.
Иногда я хочу тебя не любить, ну хотя бы несколько дней. Помолчать; с радаров уйти; не быть, чтобы было спокойнее и черней. Пусть другие вместо меня скорбят, я хочу не думать, не видеть снов. Иногда я хочу не любить тебя.
Это злее сожжения и оков.
Я несу любовь, словно Вечный Жид по земле непрощенье свое несет. И века идут, и земля дрожит, на меня одну навалилось все, не снести, не сдюжить и не прожить.
И мои друзья разбивают лбы, и ложатся в землю гробы. Иногда любить означает быть. Иногда я хочу не быть.
Темнота мурлычет: скорей, смелей, это просто, я здесь, я тут.
Но идет весна по моей земле, абрикосы на ней цветут.
И летит Земля, и она поет, продолжается время на ней (иногда я хочу отдохнуть от нее, ну хотя бы несколько дней). Продолжается время, и с ним — Земля, и уходит листва в перегной.
Потому-то быть продолжаю я, и любовь моя вместе со мной.
Человек говорит: «Я хочу домой», и идет домой. И идет по черной дороге, неся с собой свое сердце с огромной рваной дырой.
