– Да ведь это его домик. В домике Кеши есть игрушки – шишки, веточки, а еще сделанная Алисой погремушка из яйца «киндер-сюрприза». Она насыпала туда бусин и повесила на ниточку. Кеша толкает ее головой, и она трещит.
Мишка вертит хвостом, мяукает, трясется. Ему так хочется поймать попугая. Но мы следим за ним, грозим пальцем: «Мишаня, не тронь!»
Однажды утром Алиса подошла к клетке и увидела, что «хороший Кеша» лежит на спинке кверху коготками. Она пыталась его разбудить. И не добудилась, стала плакать, позвонила мне. Родители, вероятно, устав от ее истерики стали орать: «Это ты его замучила своей болтовней!»
Алиса хлопала глазами, слезы ручейками стекали по щекам. Она смотрела на мать, на отца, на Кешу, и казалось, что жизнь ушла из нее, а не из Кеши.
В тот вечер мы положили его в коробку и отнесли в лес. Там вырыли ямку и зарыли его.
– Это мой друг, – рыдает Алиса.
– И мой, – всхлипываю я.
Мы стоим перед клеткой и рыдаем.
* * *
– Деньги достаются тяжким трудом, – говорит нам Елена Дмитриевна за чаем. Глядя на нее, сомневаться не приходится. Она почти такая же худая, как и дочь. Одни глаза. Кажется, ей трудно даже поднять чайник.
– Ты куда пойдешь учиться? – обращается она ко мне.
– На юриста, наверное…
Она всплескивает руками, и я снова испытываю неловкость оттого, что дома без парика она совсем другая.
– На юриста! Их же как собак нерезаных!
– А куда родители скажут, туда и пойду, – отвечаю я. И мне на самом деле все равно. Я не знаю, кем я хочу быть, а все мои знакомые хотят быть юристами.
– А ты, Алис? – обращаюсь я к подружке.
– А я замуж хочу выйти удачно, – смеется она, отхлебывая чай из кружки.
Лицо Елены Дмитриевны становится багровым.
– Ну-ка поясни, что значит «удачно»? – взрывается она.
Алиса вскакивает, понимая, что сейчас начнется скандал:
– Удачно – это не как ты! Не так, чтобы день и ночь над тетрадками сидеть! Пошли, – хватает она меня за руку.
Я смущенно встаю, и мы идем к двери.
Елена Дмитриевна бежит за нами.
– Нахалка, в доме чужой человек, а ты…
Алиска захлопывает дверь, и мы бежим вниз по лестнице.
На улице ветер – пронизывающий. Кажется, он продувает все косточки, и от него нет спасения.
– Ты зачем так? – спрашиваю я.
– Все надоело. Надоела неправда… Недавно у матери юбилей был, так она вырядилась, толпу гостей позвала. И отец такой чистенький, аккуратненький… в роли ее верного мужа сидел весь вечер со всеми ляля-тополя. А сам… А сам он ненавидит ее. Ясно же!
Алиса больше не послушная отличница. Сейчас, прямо у меня на глазах, она разъяренная девчонка, которой больно.
– Пусть они сами разбираются… – начинаю я.
– Ага, только пусть и ко мне не лезут с нравоучениями! – перебивает она. – Меня тошнит от их игры в приличное семейство. Знаешь, почему отец не сваливает к своей малолетке? Потому что им жить негде… Не приведет же она старпера в родительский дом. Я ненавижу их всех!
Мы идем по проспекту, а продрогшие деревья порывисто склоняют свои ветки. Ветер выпускает их из объятий, и они снова выпрямляются. Мы прячемся в куртки, хотим найти кафе подешевле, ведь денег всего-ничего, на чашку чая. И мы будто в клетке дорогих ресторанов, блестящих вывесок и рекламных щитов. Нам некуда спрятаться, и все же вдвоем легче, чем поодиночке.
К началу нулевых дела Скворцовых пошли в гору – отец открыл киоск по ремонту обуви, а Елена Дмитриевна занялась репетиторством. Наша школа была элитной, и услуги были недешевы.
В семнадцать у Алисы уже много мужиков, которых можно ненавидеть.
Она так и говорит:
– Мужчин надо использовать!
Она меняет их как перчатки: бизнесмен Леха, владелец диско-клуба Шишкин, бандит Серега Топор…
Бизнесмен Леха – разведенный, скромный, щуплый мужичок. Они то живут вместе, то уходят в загул, но уже порознь. Они мирятся так, что соседи катают на них заявление участковому, а ссорятся с драками и битьем посуды, и тогда уже приезжает наряд полиции. Вместе с нарядом полиции приезжает еще один наряд – родители Алисы. Во всех схватках они принимают активное участие, превращаясь внезапно в добропорядочную семью: «Мы не дадим дочь в обиду! Ах ты поганец, изменщик, алкаш!»
Они забирают ее к себе домой, на Проспект, а там матерят и пророчат одинокое существование: «Ты ни с кем жить не сможешь, зачем только тебя родили!».
Но что-то по-семейному трогательное между Лехой и Алисой есть. Я вижу, как в их съемной квартире в центре, где и мечтала жить Алиса, уютно и чисто. Она купила туда дорогую посуду из «Ветвяны», вместе они дружно поклеили обои. Он покупает продукты, она стирает его носки. Она не доверяет ему, и ей кажется, что он вот-вот ее бросит, но, несмотря на драки и измены, она все-таки возвращается в эту съемную квартиру. И кажется смогут когда-нибудь построить свое счастье.
Звонок ночью. Спросонья поднимаю трубку. Голос Алисы:
– Я беременна…
Тут же просыпаюсь:
– И что делать будешь?
– Хочу рожать. Мне уже восемнадцать же есть…
Я, не зная, что ответить, говорю:
– Значит, надо рожать…
