Полинка пребывала как в тумане, всё кружилось перед её страдальческими очами.
— Вняла, Русин Егорыч, — тихо и как-то безучастно отозвалась она. — Сегодня же и сойду с Мишенькой. Сегодня же…
Чадо свое она называла именем Михайлы Нагого, хотя впереди еще ждало сына крещение.
Полинка вернулась в отцовскую избу, и наступили для сироты тяжкие дни…
А тут как-то в дом Андрейка наведался. (Он хоть и был 15 мая среди мятежной толпы, но остался цел и невредим. Годуновские палачи помышляли ему ухо отрезать, да на его счастье рядом городовой приказчик оказался. Заступился за парня. «Этот никого не убивал и дома не грабил. Мастер он первостатейный. Не трогали бы его». Палачи махнули рукой, отпустили).
— Изведал о твоей беде, Полинушка. Нельзя тебе одной с малым дитем жить, — участливо молвил Андрейка.
— Проживу как-нибудь.
— Да как же ты проживешь? У тебя даже дров для печи нет. Изба обветшала, изгородь рухнула, да и прялку твою уволокли люди недобрые. Помогу тебе.
— Не надо, Андрейка. Что народ скажет? Мне и без того стыдно на улицу выйти.
— А ты никого не слушай. Наплетут с три короба. Ведаешь, как говорят? Большие говоруны — это пустые бочки, кои гремят сильнее, чем бочки полные. Да и напрасно ты людей сторонишься. Уж ты прости, что напомнил, но Михайлу Нагого в Угличе весьма почитают. Праведный князь! Никто о тебе и худого слова не скажет. Уж ты поверь мне. Любит народ Михайлу.
— Вот и я его полюбила. Подрастет сын, и пойду его сыскивать.
Андрейка помолчал, а затем, глянув Полинке прямо в грустные очи, произнес:
— Далече ныне князь Нагой. Чу, в Каргополь его заточили, и пока Бориска жив, к нему никого не допустят. И то, чую, пройдут многие годы[162].
Полинка и вовсе поникла.
— Как же быть-то, Андрейка?
— Жить надо, Полинушка. Жить! У князей своя доля. Кому что на роду написано… А нам надо мальчонку поднимать. От судьбы не уйдешь.
Время лечит, боль утишает, разум дает. Пригляделась Полинка к Андрейке и приняла его.
А через полгода, в день Прощеного Воскресенья, пришел в избу старый Шарап и миролюбиво молвил:
— Идите жить в мою избу. Мать-то исстрадалась. Чего уж теперь. И вам и нам повадней будет.
От Андрейки Полинка вновь родила сына. Шарап, скупой на слова, расчувствовался, многозначительно и приподнято произнес:
— Ишь ты. Род Рюриковичей под корень вырубили, а наш — продолжается. И от внука сего пойдут еще новые угличане, и станут они град украшать своими мастеровыми руками. Да хранит Господь сиих умельцев!
