А компания Аглиотти с пленницей двинула прямиком к выходу, беспардонно оттирая плечами самых любопытных посетителей. Те возмущались, но грозные взгляды и настырность «Смитов» делали свое дело – пьяная толпа послушно расступалась. Однако едва сицилийцы и Кастаньета вышли на центр зала, как внезапно дорогу им преградил поджарый мужчина средних лет, одетый в помятые брюки, длиннополую кожаную куртку, расстегнутую на груди пеструю рубаху и торчащую из-под нее замызганную белую майку. Судя по его виду, недавно он побывал в хорошей трепке, хотя иных драк, помимо уже известной бойни, в баре сегодня вроде бы не наблюдалось.
– Стоять на месте! – рявкнул мужчина пьяным, но довольно властным голосом. В одной руке у него была такая же «Беретта», какая находилась в кобуре у Доминика, а в другой руке – полицейский значок. – Полиция Нью-Йорка! Именем закона, требую немедленно прекратить насилие и отпустить эту женщину!
Даже будь этот тип и впрямь настоящим нью-йоркским копом, неведомо зачем отирающимся в «Старом маразматике», никакой властью он здесь не обладал. Квадрокопов, что своим присутствием могли бы придать «реальному» коллеге должную легитимность, поблизости тоже пока не наблюдалось. А значит, сицилийцы имели полное право послать этого героя куда подальше. Но накрепко привитый Аглиотти и его подручным инстинкт боязни полиции сыграл с ними злую шутку, и они, сами того не желая, замешкались и остановились. Толпа дружно затаила дыхание: сомнительно, что «Смиты» подчинятся приказу представителя нездешней власти, а значит, назревала открытая вооруженная конфронтация. Или же отправка на Полосу Воскрешения дерзкого выскочки с полицейским значком. Но так или иначе, никаких переговоров между собой конфликтующие стороны явно проводить не будут.
– Прочь с дороги,
И, задрав голову заложницы повыше, слегка надавил на стилет, полагая, что текущая по шее Кастаньеты кровь окажет на полицейского – неважно, мнимого или взаправдашнего – надлежащий эффект. Если же нет, значит, кому-то из подручных Доминика придется пожертвовать одной из своих жизней и броситься на размахивающего пистолетом копа. Идущий во главе конвоя Альдо Саббиани без намеков понял, что от него требуется, и весь подобрался, готовясь принять огонь на себя. Прочие сицилийцы в свою очередь приготовились выхватить пистолеты, которые прежде они договорились не доставать без крайней необходимости во избежание лишнего шума.
Однако вопреки планам Аглиотти, что до сей минуты исполнялись четко по пунктам, далее события приняли хоть в целом и прогнозируемый, но, один черт, неожиданный оборот. Едва дыша от ярости и страха, Кастаньета судорожно сглотнула, а потом собралась с духом и, насколько могла, громко прохрипела:
– Умоляю, помоги мне, Макс! Эти извращенцы хотят меня изнасиловать и убить, как твою жену; помнишь, ты мне о ней рассказывал? Неужели ты позволишь им сделать это?
– Не бойся, крошка! – криво ухмыльнулся Макс, после чего с фарсом добавил: – Я сказал этим ублюдкам все, что хотел! Остальное им пропоют мои пули!
Ответ бравого заступника Кастаньеты больше подошел бы какому-нибудь персонажу бульварного детективного романчика. Но финт, который Макс выкинул после своего кичливого заявления, заставил Доминика признать, что последние слова нью-йоркского копа недалеки от истины. Молвив их, он тут же совершил почти неуловимое глазу движение и резво сиганул вбок, уклоняясь от бросившегося на него Альдо и открывая огонь прямо в прыжке. При этом прыгун стрелял не в Саббиани, а в Тремито, который был достаточно надежно укрыт живым щитом! В реальности такой поступок вылился бы в форменное самоубийство и для заложника, и для его освободителя, но здесь даже такой выпендреж мог при желании оказаться успешным.
И непременно оказался бы, не пользуйся Доминик поддержкой Демиурга. Если бы искусственно обостренные инстинкты не заставили Аглиотти шарахнуться в сторону вместе с заложницей, Макс гарантированно всадил бы ему пулю точно в лоб. Она пронеслась по воздуху там, где мгновение назад находилась голова сицилийца, и разнесла вдребезги одну из акустических колонок, висевшую у него за спиной. Раздался треск, из пробитого динамика брызнул сноп искр, и в воздухе запахло озоном. А также тем неуловимым, но сильнодействующим запахом, какой всегда будоражит противникам кровь во время яростного бескомпромиссного боя. Запах пороха и смерти, носящейся на бреющем полете у них над головами…
