Все в том же роде. И вот сейчас, в эту глухую ночь, она вписала:
«Догорели огни, облетели цветы». Бедное мое сердце чует, что Нина выйдет за Протасова. Она умная. И, кроме того, у меня есть на этот счет данные. А мне, бедненькой, кто ж? Парчевский? Эх, фифка, фифка! Уксусу не хватает в моей жизни. Уксусу!!»
Она разделась, не молившись Богу, бросилась в кровать и стала не совсем скромно думать о Парчевском.
А Парчевский меж тем уже два часа сидит у пристава.
Пили поздний чай. Пристав пыхтел. Разговор сразу перешел на событие. Пристав был в шелковой, вышитой Наденькой голубой рубашке с пояском и походил на разжиревшего кабатчика. Поставив на ладонь блюдце, он подул на горячий чай.
– Я вам, Владислав Викентьич, доверяю, – сказал он. – Вы – наш. А этот прохиндей Протасов – ого-го! Это штучка, я вам доложу.
– Вполне согласен...
– И ежели, Боже упаси, он вскружит голову хозяйке, – а это вполне возможно, – ну, тогда... сами понимаете... Ни мне, ни вам... Да он меня со свету сживет.
– Не бойтесь, – сказал Парчевский. – Моему дяде кой-что известно про Протасова. Он же якобинец, социалист чистейшей марки.
– Правда, правда, – подхватила Наденька. – Я ж сама видела, как он ночью со сборища выходил...
– Да он ли?
– Он, он, он!.. Что? Меня провести? Фига!
Пан Парчевский чуть поморщился от грубой фразы Наденьки.
– Этот самый Протасов давно мною пойман... – И пристав утер мокрое лицо полотенцем с петухами. – Но... он был под защитой покойного Прохора Петровича.
– Ах, вот как? Странно. Я не знал.
И Парчевский записал в памяти эту фразу пристава.
– И знаете что, милейший Владислав Викентьевич... – Пристав прошелся по комнате, сшиб щелчком ползущего по печке таракана и махнул по пушистым усам концами пальцев. Он сел на диванчик, в темноту, и уставился бычьими глазами в упор на Парчевского. – Я, знаете, хотел с вами, Владислав Викентьич, посоветоваться.
– К вашим услугам, – ответил Парчевский и повернулся к спрятавшемуся в полумраке приставу.
