Следователь кратко записал на ходу: «Ш. руж.». У Громовых расположились почему-то в кухне. Хозяев не было, одна кухарка. Как только сели за кухонный артельный стол, Варвара сразу же заплакала.
— Не плачь, — успокоил ее следователь. — А лучше скажи, когда вчерашней ночью пришел домой Ибрагим-Оглы?
— А я, конешно, не приметила, когда… Я уже после грозы легла, уж небушко утихать стало… Его все не было.
— А когда вернулся Прохор Петрович?
— Не приметила. Только что они ночью кушали шибко много щей с кашей да баранины. Потом ушли к Илье.
Илья Сохатых давал показания сначала бодро, отставив правую ногу и легкомысленно заложив руку в карман.
— Ибрагим, по всей вероятности, прибыл к месту нахождения перед рассветом. Ночью мы с Прохором Петровичем заглядывали к нему, но обнаружения в ясной видимости не оказалось.
— Говорите проще. В чем Прохор Петрович был обут?
— В пимах-с, в валенках-с. Потом они вертуозили на гитаре, конечно.
— Не пришлось ли вам вчерашней ночью или сегодня утром мыть чьи-нибудь грязные сапоги?
— Нет-с… Как перед Богом-с.
— Умеете ли вы стрелять из ружья?
— Оборони Бог-с… Как огня боюсь… Когда Прохор Петрович производит выстрелы на охоте, я затыкаю уши. Например, вчера…
— Не приходилось ли вам стрелять когда-нибудь из собственного револьвера в цель? В лопату, например?
— Никак нет-с… Впрочем, обзирая прошлые события, да, стрелял-с…
— Принесите револьвер…
Прохор лежал в кровати. На голове компресс. Фельдшер удостоверил его болезнь.
— Давно ли хвораете? — присел следователь на стул.
— Давно… Поправился, а потом опять… Меня лечил городской врач.
— Знаю… — Следователь пыхнул дымом папироски, подъехал со стулом вплотную к Прохору и, пристально глядя в его глаза, со скрытой какой-то подковырочкой раздельно произнес:
— А не убили ль вы вчера… — и задержался.
Прохор сорвал с головы компресс и порывисто вскочил:
— Что? Кого?.. Вы что хотите сказать?..
— Лежите, лежите… Вам волноваться вредно, — ласково проговорил следователь, мельком переглянулся с учителем и приставом и положил свою руку на дрожавшее колено Прохора. — Вы думали — я про Анфису Петровну? Что вы, Прохор Петрович, в уме ли вы? Я про охоту… Вчера, днем, с Ильей Сохатых… Убили что-нибудь в поле или ружьецо у вас чистое?..
— Вряд ли чистое… Я стрелял, убил утку, но не нашел…
— Так-с, так-с… Убили, но не нашли… Урядник, подай сюда ружье Прохора Петровича.
Пристав дословно все записывал, его перо работало непослушно, вспотычку, кое-как. Следователь привычной рукой охотника переломил в затворе ружье и рассматривал стволы на свет.
— Да, ружьецо добро… Льеж… Стволы дамасские, один ствол чокборн… Копоть свежа, вчерашняя, тухлым яичком пахнет… А почему ж копоть в том и другом стволе? Ведь вы ж один раз стреляли?
— Один, впрочем, два… Мне трудно припомнить теперь… Голова…
Следователь достал из-под кровати сапог с длинным голенищем:
— Почему чистые сапоги? Кто мыл?
— Сам… Впрочем… Да, да, сам.
— Вы переобулись в пимы после охоты или же после того, как вчерашней ночью вернулись из сада Анфисы Петровны? — старался следователь поймать его на слове.
— После охоты, конечно, — с испугом сказал Прохор. — Да, да, после охоты, — добавил он и приподнялся на локте. — А все-таки странно.
— Что странно?
— Вы сбиваете меня… Что за… за… наглость? — Он лег, закрыл глаза и положил широкую ладонь свою на лоб. Пальцы его руки вздрагивали, в спокойном на вид, но все же обиженном лице волнами ходила кровь: лицо и бледнело и краснело.
Вполне довольный своей игрой, следователь сглотнул слюни, как пьяница перед рюмкой водки, и ласково проговорил:
— А почему? Ведь вот почему я вас про сапоги спросил: на одной из гряд в саду Анфисы Петровны восемь гвоздиков вот этих отпечаталось, что в каблуке. Не угодно ли взглянуть? — И следователь, постукивая по каблуку карандашом, поднес сапог к самому носу Прохора.
Тот открыл обозленные глаза, оттолкнул сапог и в лицо следователя крикнул:
— Убирайтесь к черту! Я не был там…
— Фельдшер! — крикнул и следователь. — Дайте ему успокоительного. А мы пока к хозяину заглянем. — Следователь чувствовал, что с каблуками немножечко переборщил, и на этот раз остался собою недоволен.
Петр Данилыч замахал на вошедших рукой и злобно что-то замычал, пошевеливаясь на кровати всем грузным телом.
Удостоверились в его болезни, в возможной причине ее и вернулись в комнату Прохора. Илья Сохатых терся тут же, ко всему прислушивался, двигал усиленно бровями, творил тайную молитву; в его руках — маленький старинный револьвер.
Прохор демонстративно лежал теперь лицом к стене.
Следователь заговорил, глядя ему в затылок:
— Ну вот, Прохор Петрович, весь допросик и закончился. Пока, конечно… Пока. Вы спите, нет? Вот что я хотел спросить… Мне бы надо позаимствовать у вас дюжинки две пыжей. У вас, наверное, и картонные и войлочные есть? Или все вышли? Может быть, пыжи из бумаги делаете?
— Илья! Дай им пыжей две дюжины… — все так же лежа к стене, приказал Прохор.
