— В сущности, там живет цыган… — перебил пристав; он никак не ожидал, что разговор примет такое неприятное направление. — А кто этот цыган — пока не ясно для меня. Я думаю — взять с десяток стражников, окружить скалу с избушкой, да и сцапать этого разбойника!
— Цыгана?
— Да, цыгана.
— А нет ли у него цыганки? И еще — карлы?
— Ну, этого я не знаю. Какой цыганки?
— С бородавкой… Возле левого уха.
Пристав стоял, нагнувшись над Прохором и уперев кулаками в стол.
— Ты все шутишь, — вильнул он глазами, отошел к окну, открыл раму и стал глубоко вдыхать освежающую вечернюю прохладу. Плечи и спина его играли, он дрожал.
Волк лег у ног хозяина и стукнул раза три хвостом.
Федор Степаныч повернулся к Прохору и сказал надтреснутым, хриповатым голосом:
— Шутки шутить со мною, Прохор Петрович, брось.
— Я и не шучу, — спокойно ответил Прохор; он делал красным карандашом пометки в ведомости, как бы давая понять, что дальнейший разговор с приставом ему мало интересен.
Но пристав напорист.
— Ты врываешься в мое отсутствие к моей жене, — начал он, часто взмигивая заплывшими от вина глазами. — Ты действуешь как сыщик, как последняя ищейка. Ты грозишь Наденьке каким-то дурацким протоколом… Что это такое? А? Нет, что это такое?!
— Для тебя, может быть, протокол — дурацкий, для меня не дурацкий… Стоимость двадцати фунтов золота я записал в твой счет…
— Спасибо… Спасибо… — Пристав боднул головой, закусил прыгавшие губы, правой рукой схватился за спинку дивана, левой отбросил за плечи усы вразлет. — Допустим так, допустим — я вор и мошенник. Но почему ж это золото твое?
— Оно было бы мое, — все так же спокойно, с деланным невниманием к словам пристава, ответил Прохор, упорно перелистывая ведомость.
— Ах, вот как?! Оно было бы твое, оно было бы твое? Но почему? Признайся! Ты жулик, ты грабитель, да? — палил, как из пулемета, пристав.
— Нет. Я просто коммерсант. Филька Шкворень принес бы его мне и продал. А теперь… — И Прохор развел руками, все еще не подымая глаз на пристава.
Овладев собой, пристав заложил руки назад и с задорной усмешечкой покачался грузным телом.
— Прохор Петрович, — сказал он официальным тоном, — я все-таки просил бы вас со мной не шутить…
— А я не шучу, — снова повторил Прохор.
— Вы, Прохор Петрович, в моих руках…
— А вы в моих…
— Стоит мне только… Знаете что?.. И от ваших дел, от ваших предприятий пыль пойдет…
— Ну, да и вам несдобровать. — Прохор отложил ведомость, взял другую, стал класть на счетах цифры.
— Я вас продам, предам, упекарчу на каторгу.
— Я вас тоже.
— Плевать! Я своего добьюсь — и пулю в лоб…
— Я тоже… Ах, как вы мне мешаете… — сморщился Прохор.
Пристав расслабленно сел на диван — брюхо легло на колени, — согнулся, закрыл ладонями лицо и шумно вздыхал. Тогда Прохор мельком взглянул на него. Чувство превосходства над этим жирным битюгом заговорило в его сердце. Прохор сильней застучал на счетах. Пальцы холодели, работали неверно: он сбрасывал итоги, щелкал костяшками снова и снова.
— А как бы мы могли работать с тобой. Эх, Прохор Петрович…
— Что? Что ты сказал?
Пристав отер глаза платком, крякнул, высморкался и повторил фразу. Прохор поднял голову, меж бровями, как удар топора, прочернела вертикальная складка.
— Что, что?.. — Прохор поймал шмеля и оторвал ему голову.
— Работали бы дружно, душа в душу. Ни страха, ничего. Королями царствовали бы с тобой. И… шире дорогу!!
— Ни-ког-да! — Прохор с силой швырнул карандаш и встал. Волк тоже вскочил. — Оставь меня… Прошу… Прошу, — в спазме припадка прохрипел Прохор.
У пристава упало сердце. Он взмахнул рукой и, трусливо отступая к двери, никак не мог засунуть платок в карман, яростный взгляд Прохора вышвырнул врага из башни вон.
Было воскресенье. Андрей Андреич Протасов захворал. В сущности, хворь небольшая — болела голова, градусник показывал тридцать семь и три. Как жаль, что фельдшер уехал в разведку с Прохором. Доктора же в резиденции не было; как ни настаивала Нина, Прохор не желал: «Мы с тобой здоровы, а для рабочих и коновала за глаза».
Катерина Львовна одна к Протасову заходить стеснялась. Пришли вдвоем с Ниной. Анжелика, впуская их, поджала губки и с раздражением сказала:
— Андрей Андреич больны.
Протасов в меховой тужурке сидел за столом в кабинете и штудировал историю французской революции; он подчеркивал абзацы, делал из книги выписки.
При появлении женщин он быстро встал, извинился за костюм. Катерина Львовна подала ему букет садовых цветов, Нина же быстро пришпилила к его тужурке бутон комнатной розы.
— Мне больше к лицу шипы, чем розы, — попытался он сострить; он всегда чувствовал себя неловко в женском обществе.
— Почему вы, Андрей Андреич, такой дикий? — спросила Нина. — Вот я вам невесту привела.
Катерина Львовна закатила глазки, замахала надушенными ручками.
— Ах, Нина! Ты всегда меня введешь в конфуз!..
— Ага, ага! — засмеялся Протасов. — Вы не отпираетесь? Значит, что? Значит, вы действительно невеста?
— Ах, что вы, что вы! — испугалась Катерина Львовна, окидывая стены ищущим взглядом.
