Нет, хорошо! Все как и в тот вечер. Лампа с висюльками, пузатый, купеческой породы, самовар, пироги, варенье. Те же рыжеватые, с проседью, борода и кудри Якова Назарыча, даже пиджак чесучовый тот же. Все как в тот вечер, все хорошо. Только в тот вечер не было еще у него в груди Анфисы. Почему же она теперь вдруг выплыла непрошеною тенью где-то там, за Ниной, и так укорно смотрит на него?
— Я шибко-то не тороплюсь. Лишь бы нам на Нижегородскую ярмарку попасть, — говорил на другой день Яков Назарыч Прохору.
Они шли по городу, в лавку. Жарко, солнечно. Яков Назарыч обливался потом, был под зонтиком и обмахивался платком.
— Я товар давно отправил, еще по весне. С собой только черно-бурых захватим, да полярочка одна есть, как снег, что и за лиса! Ей-богу, право!
Лавка, в каменных новых рядах, большая, в три раствора. Хозяин лавку очень запустил, все по ярмаркам ездил да по селам, ведь у него во многих селеньях лавки. А здесь надо бы произвести учет. Прохор предложил свои услуги. Яков Назарыч рад. Уходили вдвоем с раннего утра и пропадали до вечера, обед им приносила горничная в сопровождении Нины. Иногда Нина подолгу оставалась в лавке, как-то даже стала с Прохором перебирать ленты, но у них дело не клеилось, путали сорта, цены, болтали. Яков Назарыч сметил и сказал, подняв на лоб круглые очки:
— Иди-ка ты, коза, с своей помощью домой. Не помощь это, а немощь.
— Папочка, — проговорила Нина и встряхнула шкуркой соболя, — ты знаешь, что в древней Руси шкура называлась — скора?
— Сама-то ты «скора».
— Нет, верно. Отсюда — скорняк. Я же читала. Или вот перчатки, они назывались перстаты, от слова — перст.
Яков Назарыч все приглядывался к Прохору. Вот золотой человек, неужто Нинка оплошает?
В лавке четыре велосипеда.
— Выбери-ка себе самый лучший, — сказал Яков Назарыч, — и владей! За труды, дескать.
Прохор подарком был очень растроган, поблагодарил и в тот же вечер своротил себе нос, но дня через два кой-как привык держаться на колесах.
Приближалось время отъезда. Домна Ивановна вся в заботе: надо же на дорогу наготовить припасов.
— Как жаль, Ниночка, что вы не велосипедистка, — сказал Прохор прохладным вечером.
— С чего вы взяли? Только с вами ездить стыдно: вы опять дьякона сшибете.
Однако они покатили за город. Ровная, убитая дорога несла их легко. Широкий цветистый луг.
— Давайте собирать цветы, — сказала Нина и, нарвав букет незабудок, протянула Прохору: — Вот вам… Не забывайте.
В этот миг там, далече, черкес подал Анфисе последнее письмо.
— Ниночка! — воскликнул Прохор. — И как вам не грех так думать? Вас забыть?
… — Спасибо, Ибрагимушка, — прочла письмо Анфиса; губы ее кривились. — Спасибо и Прохору твоему… Прохору Петровичу.
Прохор поцеловал букет и прижал его к сердцу.
— Вот если б… Только боюсь сказать, — проговорил он, сдерживая улыбку.
— К чему говорить? Я же и так понимаю вас, — засмеялась, загрозила пальчиком Нина.
Прохор поймал ее руку.
— Нина… Ниночка!
…И письмо из рук Анфисы упало. Широко раскрытые глаза ее глядели в пол.
— Ты чего? — спросил черкес.
— Так, Ибрагимушка… Зачем же ты одного-то его бросил?
— Прошка жениться хочет. Невеста выбирать поплыл.
— Невесту?.. — И ничего не сказала больше.
… — Нина! — начал Прохор, смущенно потупив глаза и перебирая поля шляпы. — Ах, если б вы только… если бы…
— Ужасно ненавижу эти ахи. Вы хотите сказать, что любите меня? Да?
…«
…У Прохора гудела радостью душа. Золото заката ослепляюще растеклось в его глазах. Нина сидела рядом, на лугу, пахучая, как цветы после дождя, и соблазнительно улыбалась. Прохор грубо схватил ее в охапку, опрокинул на спину и поцеловал в губы.
— Негодный мальчишка! Как вы смели?! — Вся взбешенная, она вскочила. — Нахал! — Выбежала с велосипедом на дорогу и быстро поехала домой.
Ошеломленный, Прохор едва залез на своего «дукса». Он, чуть не плача, ругал себя идиотом, подлецом, выписывал по дороге ужасные крендели, пред самым городом двинул какую-то старуху в зад и брякнулся с велосипеда.
— Здравствуйте, Красная Шапочка, — сказала Анфиса горестным голосом. — Поговорить с тобой пришла.
После первого давнишнего свидания с Анфисой Шапошников так обработал себя, что и не узнать: вместо дикой бородищи — аккуратная бородка, длинные, но реденькие волосы подрублены в скобку, по-кержацки, умыт, опрятен, даже под ногтями чисто. Очень обрадовался он Анфисе и, несмотря на жару, накинул новый каламянковый пиджак. Лысина его торжественно сияла.
— Вот письмо, прочти, поразмысли, грамотей.
Он надел пенсне, сел и задрал вверх ноздри. Анфиса нервно дышала, наблюдая за его лицом. По углам стояли волк, и зайцы, и зверушки.
— Н-да!.. — протянул он, перекинул ногу на ногу и заюлил носком начищенного сапога. Он вспомнил про свой письменный донос Прохору, ему стало обидно за себя и стыдно.
Анфиса вопросительно подняла брови.
— В порядке вещей, — неискренне сказал он.
— Как это в порядке?! Какой же это порядок?
