Вторым знакомым Зарокову любителем пива был старший прапорщик, не так давно вышедший на пенсию, больше известный Мишке Копейкину и живший в одном с ними доме на первом этаже. О нем можно было сказать только, что он был выше сторожа на целую голову, одет в штатское и обладал ослепительной лысиной и огромным пузом, нажитым, очевидно, непосильной защитой любимой родины от врагов. Еще он имел густой бас, при помощи которого и доносил до Матвеича некий рассказ. Матвеич внимал с интересом, часто кивая своей ушанкой и поддакивая. Под потолком пивной реял крепкий бас, обдавая и скучающую продавщицу за стойкой и физика, и Зарокова:
– …я так и сел! Представляешь? Люблю! А? Амур у них! Двадцати еще нет. Ну, ладно, я понимаю – сами такими были, в конце концов. Но она-то? Глаз, что ли, нету? В такого хлюпика втюриться!
– Ничего, откормишь, – вставил Матвеич, но был немедленно пристыжен взмахом руки:
– Да ты что? В этом дело, что ли? Ты это брось! Несерьезный он, понимаешь? (Матвеич незамедлительно и искренне закивал.) Ты хоть знаешь, что он ей на день рождения в прошлом году преподнес? Стишки! А? Поэт, едрена мать!
Зароков потягивал пиво и лениво слушал. Товарищ старший прапорщик громко отхлебнул из кружки и продолжал:
– Вон, у Славки, конопатого этого… Тоже студент. Однако, как приличный человек, духи подарил. А?! И роз – целый букет. И еще коробку конфет, – товарищ старший прапорщик почему-то в этом месте своего рассказа с восхищением взглянул на свою кружку. – Вот это студент. Сразу видно – серьезный человек. Далеко пойдет. А этот так и будет стишки крапать, бумагу портить.
Зароков уже слушал с интересом и даже не заметил, как к его столику подошел физик. Зароков был так удивлен, что даже не почувствовал досаду (он не любил соседствовать с кем-нибудь в пивной). Физики были народом замкнутым и неразговорчивым, и знакомств в городе не заводили. Да и к чему им это было, когда жили они на Шоссейной в трехэтажном общежитии и общались только друг с другом.
Физик, подошедший к столику Зарокова, был тощим и длинным, но казался невысоким, потому что сильно сутулился. Был он совершенно лыс и что-то еще в его облике показалось Зарокову неправильным, но он не мог понять, что именно. Он подошел со своей большой кружкой и Зароков заметил у оставленного им столика пустую четвертинку из-под водки. Она стояла на полу у ножки стола, что являлось нарушением правил (впрочем, народ все равно приносил с собой «белую», тщательно шифруясь и творя «ерша» втихомолку). Физик даже не подумал скрыть это свое нарушение – вероятно, ему уже было на это наплевать. Он встал по другую сторону круглого стола, загородив собой столик с Матвеичем и товарищем старшим прапорщиком, и исподлобья взглянул на Зарокова.
Одет он был опрятно и неброско, хотя и не совсем по сезону: распахнутое черное пальто открывало обыкновенный серенький костюмчик с невзрачным галстуком неопределенного цвета и белой рубашкой. Физик отпил из своей кружки и сказал, все так же исподлобья глядя на Зарокова:
– Военный?
– Бывший, – буркнул Зароков – разговаривать ему не хотелось. Физик покачал головой:
– Меня учили, что бывших военных не бывает.
Зароков разозлился:
– Бывает. Я больше не военный. Я теперь мирный.
Он в упор взглянул в глаза физика и только сейчас понял, что именно показалось ему неправильным в облике того: на лице физика напрочь отсутствовала всякая растительность, обычно присущая человеку, как то брови и ресницы. Физик усмехнулся:
– А-а… Остряк, значит.
Повисла пауза и волей-неволей Зароков стал слушать напористый бас товарища старшего прапорщика:
– … поэт он тоже… того. – Зароков скосил глаза и увидел, как глашатай истины подозрительно сверлил глазами Матвеича, которого не было видно из-за фигуры физика. – А я, вот, нарочно справки навел – про Пушкина. И что же? – товарищ старший прапорщик принялся загибать непослушные толстые пальцы: – В долгах всю жизнь, как в шелках прожил, да еще этот, как его… невольник чести стал – прихлопнули кудрявого как блоху. А? Жена с ребятишками пропадай, а я вон какой – гений! Поэт… Ты иди на завод, поэт, в шахту иди, или, вон, на руководящий пост, если руки под карандаш заточены… Да! И деньги, и почет тебе. Поэт.
Зароков посмотрел на физика: было ясно, что тому осточертел басовитый болтун – он бросил короткий взгляд через плечо и снова хмуро уставился на Зарокова. Левое голое веко стало дергаться, физик яростно потер висок ладонью и на руке, у основания большого пальца стала видна наколка – красиво выведенные инициалы Л и В. Опустив руку, он спросил:
– Не страшно?
У Зарокова что-то ухнуло от неожиданности внизу живота. Физик продолжал пристально на него смотреть. Зароков облизал губы, машинально отхлебнул пива и, гулко глотнув, сипло ответил:
– А я не пугливый.
– Дурак ты, – беззлобно сказал физик и добавил: – Непуганый.
Испуг Зарокова сразу улетучился и он снова испытал злость.
– У другого такого как я непуганого инфаркт случился, – сказал Зароков тихо, но твердо. – Помер сослуживец мой. Давно уж. А я жив.
