И еще долго потом не мог утихнуть этот ад. Словно прибой моря, медленно затихал лязг оков, то нарастая, то совсем стихая. Оковы звенели то отчаянно, то бессильно. Пока в конце концов не смолкли.
Было уже за полночь.
Я лежал с широко открытыми глазами и знал, что до рассвета не смогу уснуть.
И вот…
Да, это стучит мне мой сосед сверху.
Тихие, тихие, еле слышные условные стуки. Не верилось, что эти звуки делаются рукой живого человека. Казалось, что это сами стены, толстенные стены тюрьмы, набрались способности издавать такие внутренние, глухие звуки. А может, это души погибших заключенных что-то предвещают мистически?
«Тук-тук… Тук-тук-тук…» — слышал я, приложив под одеялом ухо к стене.
Лежал и старался достичь взглядом всех тех многочисленных дверей с крепкими замками, всех тех мрачных клеток-гробов… Понять трагедию духа живых покойников.
Но — ничего…
Какая-то особая, злобная и неподвижная тишина заполняла всю тюрьму, протиснулась в самые глухие ее щели. Она ужасала меня.
В ушах плыл непрерывно тягучий, пронизывающий ужасом мотив «Валахской легенды», от него становилось жутко.
Я вспоминал все надписи смертников в моей камере, которые сидели здесь до меня. За три последних года семь. За три года семь.
Слушал слабые удары своего слабого сердца и смотрел на невнятную тень от зарешеченного фонаря над парашей.
Лампа мигала, и тени решетки, костлявые и мрачные, неловко танцевали. От этого в глазах мерцало, разболелась голова, кровь стучала в висках, дурманила мозг.
Медленно закрадывалось невнятное чувство ужаса.
«Это» — начинается…
Я боялся смотреть на подвижную тень над парашей, но меня что-то засасывающее тянуло в ту сторону. Тень фонаря понемногу расплывалась и все больше приближалась по форме к фигуре человека с растрепанными волосами на голове… и черной веревкой на шее. Из серой она стала зеленовато-бурой. Внизу стены показались бледные руки со скрюченными пальцами.
Да, это он.
Я вдруг успокоился.
Неизвестный повернулся в профиль ко мне, медленно повел шеей, словно стараясь освободиться от петли веревки. Потом неловко спрыгнул с ящика параши и из тени сделался объемным, хоть и прозрачным. Сквозь него видно было парашу и противоположную стену с прибитым к ней стулом.
Я ожидал того, что Неизвестный придет ко мне.
Он показался мне значительно похудевшим с тех пор, как я видел его в последний раз. Нос заострился, волосы стали взлохмачены еще сильнее. Но я узнал его — так ужасно похожего на меня.
У меня медленно немели руки и ноги, и наконец я и вовсе перестал их слышать. Несколько раз пробежала по телу дрожь животного ужаса. Лоб вспотел, а потом стал холодным.
Бледные, зеленовато-серые губы его зашевелились. Я хорошо понимал их язык. Болтал Неизвестный насмешливо, с придыханием, хотя я и не слышал никогда его голоса.
Неуверенно он подступил ко мне и пошатнулся:
— Ты теперь убедился, конечно, что я — это бесспорно ты?
Отдохнув немного, он добавил:
— Я не буду требовать от тебя обязательной для людей последовательности, но ведь ты должен признать непобедимую действительность Моего, а потому и твоего существования?
Говорил он всегда с нарочитым галицким акцентом, говорил убедительно и холодно. Меня называл «на ты», я его — «на вы». Вообще, я, как школьник, волновался, боялся чем-то ему досадить, старался во всем следовать ему и точно так же шевелить губами. Однако мы хорошо понимали друг друга и всегда отвечали точно друг другу на вопросы.
— Хорошо, я признаю, что Вы — это я, но где же я возьму такую, как у Вас, веревку?
Неизвестный сделал еще шаг ко мне и зло, насмешливо произнес:
— Я дам тебе свою.
Но это было слишком, и я беззвучно закричал:
— Я не повешусь! Я не хочу вешаться! Оставьте меня!
Неизвестный, расплываясь, как туман, неуверенно приблизился к моей кровати. Наклонившись к моему лицу, он расставил свои руки, намереваясь обнять меня. Его мешковатая рубашка смертника касалась моей груди, пронзительный взгляд серых мутных глаз гипнотизировал. Я не мог отвести свой взгляд от его реденькой бородки, от худой шеи с синей полосой от петли вокруг нее.
У меня волосы встали дыбом в предвкушении его смертных объятий, тело налилось, сделалось тяжелым, в глазах помутнело, казалось, что я сейчас потеряю сознание…
Но в этот момент вдруг где-то наверху громко стукнула крышка от ящика параши, в коридоре заскрипел стул тюремщика и послышался его громкий, жизнерадостно-животный храп.
Это было освобождением. По мне прошла словно электрическая искра, подбросила меня на кровати и я… проснулся?
Стекло в лампе покрылось сажей, мне очень хотелось пить. Я попытался подняться, но в голове громко стучало. Лоб пылал.
Я снова лежал с широко открытыми глазами, смотрел в потолок и слушал неподвижную, удручающую тишину. Потолок камеры, тяжелый, как крышка гроба, давил на грудь.
Я вздрогнул.
Резкий неприятный тенор проскрипел:
— У тебя нет веревки, но есть пояс на халате, на котором можно повеситься.
Я оглянулся и никого не увидел. Голос шел изнутри камеры. Мое сердце застучало быстрее. Я взбесился:
— Нате Вам! На!..
