Максимов обошел машину спереди. Что сейчас произойдет, он примерно представлял и постарался занять наиболее выгодную позицию. Он прошел немного вперед, хлюпая ботинками по жидкой грязи. Нашел место, где ноги не заскользят при резком развороте, и встал, закинув голову.
С неба сыпалась мелкая морось, а в воздухе уже стоял запах снега. Мелкая пичужка, встревоженная их вторжением в мертвенно тихий осенний лес, перепорхнула с ветки на ветку. Голосок у нее был какой-то жалобный, промерзший. Она нехотя чирикнула еще раз, потом нахохлилась и затихла.
«Зима скоро. Тихо в лесу будет, но уже иначе. Торжественно, как перед службой в костеле. — Максимов поднял воротник куртки. — Пожить бы недельку-другую в лесу. Хоть сейчас бы ушел! Ни черта после Сербии не отдохнул, усталость уже начинает сказываться. Не перегореть бы… Не дай бог! Все только начинается. Вот кончу это дело и уйду в лес. К чертям собачьим, подальше от этого дурдома».
Он вспомнил инструктора по выживанию в лесисто-болотистой местности, именуемого не одним поколением учеников Генералом Топтыгиным. Тот действительно повадками и внешним видом напоминал медведя — царя русских лесов. За медлительностью скрывалась адская взрывная сила, за кажущейся флегматичностью — непреклонная воля и выдержка. Хитроватые, вечно смеющиеся глаза не скрывали ум, живой и глубокий.
Топтыгин, с которым он ушел в месячный рейд на выживание, едва сложили парашюты, усадил Максимова на пенек и протянул нож на широкой, как лопата, ладони.
— Слушай меня, сынок. — Ко всем, попавшим к нему в обучение, Топтыгин обращался только так, вне зависимости от звания и прошлых заслуг. — Вот лес, а вот нож. Или ты входишь в лес и принимаешь его законы и живешь по ним, наплевав на херню, которую тебе талдычили в школе… Или лучше убей себя сразу. Легче будет. Если кишка тонка, попроси, я помогу. — Судя по глазам, Топтыгин говорил абсолютно серьезно. — Здесь все жрут друг друга и тем живут. Охотятся сами и убегают от охотника. Между делом успевают наплодить детенышей и научить их жизни. Запомни, здесь один закон — закон леса. Сильный — значит жив и сыт. Не гуманно, да? Но в лесу человек становится либо зверем, либо падалью. — Он покачал нож на ладони, будто взвешивал его литую мощь, потом одним движением вогнал в ножны. Пойдем, сынок. Будем из тебя делать зверя.
Вернувшись через месяц и впервые взглянув на себя в зеркало, Максимов был потрясен произошедшей переменой. На лице отчетливо проступила звериная заостренность черт, а глаза стали чистыми, как вод в лесном озере, и ждущими, как у зверя в засаде! Этими новыми глазами он стал смотреть вокруг и очень скоро понял, что среди людей действует тот же закон, только донельзя опошленный пустопорожними рассуждениями. Сильные лучше питались и оставляли здоровое потомство, слабые сбивались в стайки, страдали и плодили новых жертв для вечного молоха жизни. Он был благодарен Топтыгину за науку и последнее напутствие.
Провожая к вертолету, Топтыгин шлепнул его по спине тяжелой лапой и сказал:
— Вот теперь, сынок, ты сможешь понять главное: чтобы чувствовать себя человеком, надо время от времени побыть зверем. Не забывай этого, и сможешь жить, если не счастливо, то хотя бы долго.
…Сзади хлопнула дверь машины, послышалась возня, потом что-то гулко ударило по капоту. Раз, потом еще и еще.
«Развеселившегося Штирлица еле оттащили два эсэсовца, — слабо улыбнулся Максимов, вспомнив старый анекдот. — Плохо, что он лупит Стаса молча. Забьет щенка от страха».
Он оглянулся. Гаврилов держал Стаса за волосы и остервенело бил лбом о капот.
— Может, лучше я? А то молотите, как Стаханов в забое.
Гаврилов оттолкнул от себя Стаса, тот проехался спиной по колесу и свалился боком в грязь.
— А теперь рассказывай, курва, как ты меня продал! — Гаврилов вытер раскрасневшееся лицо и ткнул Стаса в грудь острым носком ботинка.
— Не гони лошадей, Гаврилов. Так он долго не выдержит. — Рука уже двинулась под полу куртки.
Колени напружинились, готовясь резко развернуть тело. — Щенок еще.
— А ты не лезь! — Гаврилов повернулся к Максимову.
В это мгновение Стас, услышав кодовое слово — «щенок», забыв о боли, перевернулся на спину и выхватил из подмышки «Макарова». Лицо его было заляпано грязью, глаза залиты кровью, руки ходили ходуном. Вряд ли он соображал, что делает, но с такого расстояния не попасть было невозможно. Гаврилов, вместо того чтобы выбить пистолет, рванулся в сторону, но ноги заскользили по грязи, и он остался на линии огня.
Крик Гаврилова, рев обезумевшего Стаса, изо всех сил жавшего побелевшим пальцем на спуск, заглушил резкий удар выстрела.
Стас дернул головой и уронил руки.
Максимов подошел, с трудом вырвал из скрюченных пальцев Стаса пистолет.
— Концерт окончен.
Гаврилов привалился плечом к машине, потерся щекой о холодный металл, весь в крапинках мороси. Его белое лицо тоже было в крупной мороси, но горячей и соленой. Он слизнул скатившуюся на губу каплю и поморщился.
— Контрольный выстрел, — прохрипел он.