Самвел Сигуа не доверял никому. По опыту знал, что иногда сам за себя не отвечаешь, самого несет невидимая сила, какое уж тут доверие к другим! Тем более что в каждом сокрыта кровожадная, трусливая и самовлюбленная скотина. Именно она, прогрызаясь сквозь внешнюю оболочку, заставляет предавать, обманывать, отнимать последний кусок у ближнего, потому что эта тварь больше всего любит жить. Есть она в каждом, только воля и обстоятельства не дают ей вылезти наружу. Справедливость законов, воровских или писанных для «лохов» их поводырями, разницы никакой, — понятие относительное. Их назначение лишь в одном — держать эту тварь в узде у других и холить в себе. Так поступают все, кто добился авторитета в одном или другом мире, без разницы, и тем самым получил право выносить приговор.
Он, живя среди тех, кому приговор выносят дважды — в суде и на зоне, давно понял, что каждый выносит его сам себе задолго до того, как авторитеты произнесут его вслух. Люди нарушают человеческие законы, потрафляя твари, гложущей изнутри, заранее зная, что рано или поздно счет будет предъявлен и придется платить. Можно бегать от приговора, вынесенного другими, а куда денешься от того, что вынес себе сам?
Сначала, ввязавшись в это грязное дело, он хотел лишь одного — вывести из-под удара единственного мужчину, оставшегося в роду Осташвили. Но чем дальше, тем больше убеждался, что Гога сам себя приговорил. Не удержался и поддался всеобщему беспределу, как массовый психоз, охватившему оба мира. Авторитеты, синие от татуировок, лезли в поводыри «лохов», а короли внешнего мира пытались нажить авторитет среди блатных. Забыли, что созданные ими же законы требуют и заставляют каждого быть тем, кем он должен быть, и отвечать за каждое слово и дело. Гога так был поглощен самим собой, что не заметил, как оказался на нейтральной полосе, разделяющей два мира. А над ней пули летают с двух сторон. И какая тебе разница, чья тебя срежет. Да и можешь ли ты, чужак неприкаянный и отщепенец, сказать, где теперь — свои, где — чужие?
Сегодня он мог одним движением руки поставить жирную кровавую точку. Стоило только шепнуть, и от Кротова осталось бы мокрое место. Возможно, впопыхах ребята замочили бы и Ашкенази, и черт с ним: этого лупоглазого, вечно потеющего от страха толстяка Самвел терпеть не мог. Тварь, которая жила в Рованузо, была маленьким жадным хорьком. Таких давить надо еще в детстве.
Мог, но не стал. Слишком далеко все зашло. Гога, он понял это по разговору перед отлетом, сделает все, чтобы сорваться в пропасть. Но он неминуемо потянет за собой других. Подставлять своих — самое тяжкое преступление. Закон такого не прощает. Когда Гога запылает синим пламенем и подпалит других, авторитеты потребуют не дешевых разборок, а процесса. С него, Самвела, на этой сессии «Верховного суда» спросят, почему, будучи ближе всех, не нашел в себе силы перерезать веревку, пусть обреченный один летит в пропасть, если уж ему так хочется или на роду написано, почему дал подвести под нож всех. Им будет наплевать, что резать пришлось бы по живому, с кровавыми лоскутами отрывая от себя близкого человека, ставшего вне закона, а значит — врагом.
Сигуа тяжело вздохнул и, чтобы отвлечься от неприятных мыслей (что зря себя бередить, если решение уже принято), взял бутылку и стал осторожно разливать вино. С детских лет знал, что вино следует наливать именно так — тонкой струйкой, медленно поднимая бутылку вверх. Только тогда она, тугая, темно-красная, похожа на ту, что вырывается из глубокой раны, открывает истинную суть вина — крови земли и сока солнца. Получилось именно так, как хотел, рука ни разу не дрогнула.
— Кушай, дорогой. Травку бери. Мужчина должен есть много мяса и травки. В них вся сила. — Он вспомнил об обязанностях хозяина стола и придвинул ближе к Гаврилову тарелку с зеленью.
Встречу с Гавриловым организовал в задней комнате маленькой шашлычной. Когда Самвел приезжал сюда по делам, шашлык жарил сам хозяин, дальний родственник, которому он помог подняться в Москве, ресторан несчастного сгорел в Тбилиси во время боев с Гамсахурдия. Кроме общего зала, на заднем дворе под навесом стояли столики для своих. Но и они, многочисленные родственники и друзья, так или иначе повязанные в дела, не знали о визитах Самвела. Это было главным условием безбедной и беспроблемной жизни хозяина шашлычной.
— Может, сначала поговорим о делах? — Гаврилов с трудом оторвал взгляд от только что принесенных шампуров, над которыми еще поднимался пряный острый дымок.