— Извольте предъявить. Что же это получается, приведу человека, а он окажется несостоятельным клиентом!
— Ожил! — покачал головой Максимов. Достал из-под свитера пакет, бросил на колени Ашкенази. — Проверяй.
«Чем бы дитя ни тешилось, — подумал он, обгоняя „чайника“, — лишь бы не плакало».
В кабинете Соломона Исаевича как всегда царили полумрак и тишина. Но сегодня тишина была тягучей и нервной. Собравшиеся за столом ждали Ашкенази. Кроме самого Соломона Исаевича, их было трое. Старый, со сморщенным лицом злого гнома Абрам Моисеевич Рубин — в прошлом ведущий специалист Минфина, несмотря на преклонный возраст, к финансовым аферам не охладевший и время от времени консультирующий ведущих биржевых игроков,
По левую руку от Соломона Исаевича сидел длинный, как жердь, Юхансон, потомок славного Густава Юхансона, через Стокгольмский банковский дом которого вождь пролетарской революции Ленин обстряпывал кое-какие делишки, наплевав на международную изоляцию Совдепии. Соломону Исаевичу молодой, но уже успевший подрастерять половину белесых волос Юхансон очень понравился. По-скандинавски флегматичный, он без видимых усилий переносил затянувшееся ожидание.
Кто раздражал Соломона Исаевича, так это последний из собравшихся, — Веня Ляшинский. Веня был из новой поросли банкиров, пришедших в мир финансов «прямо с институтской скамьи», имея в багаже лишь опыт мелкой студенческой фарцовки. Его банк, как и многие, был продуктом компромиссов и договоров основных кланов и негласных центров власти, бросившихся срочно конвертировать метафизику партийной власти в более осязаемые ценности. Военные, комитетчики, коммунисты, националисты Кавказа, Якутии и Прибалтики, профсоюзные боссы, нефтяники и валютчики, мэры и воровские авторитеты — все имели определенные интересы в банке Вени Ляшинского. Если бы не эта паутина интересов и негласная помощь общины, банк давно бы издох, как динозавр, — слишком уж не соответствовал объем мозга массе тела.
Веня с трудом оторвал от стула грузное тело, встал, представив на общее обозрение тугой живот, вылезший из бордового пиджака. На поясе, где горцы носят признак мужественности — кинжал, у Вени был современный признак успеха и власти — радиотелефон в кожаном чехле.
— Где его черти носят? — Веня тряхнул кистью, в приглушенном свете настольной лампы брызнули острые золотые лучики. — Уже полчаса прошло.
— Веня, золотко, — не выдержал Абрам Моисеевич. — Непоседой хорошо быть в детстве. С вашими формами и положением в обществе нужно быть спокойнее. Инфаркт молодеет, или вы не слышали?
— Вон, уже начали! — В кабинет донеслись первые такты прелюдии к «Щелкунчику». — В кои веки выбрался с женой на балет… Эх, пропал вечер!
— Дайте денег, вам все сыграют на бис, какие проблемы! — усмехнулся Абрам Моисеевич.
— Ой, только не надо про «новых русских»! — болезненно поморщился Ляшинский, покачиваясь с пятки на носок.
— И я говорю «не надо»! Между прочим, сегодня вечер Субботы, если вы еще помните, что это такое. — Голос Абрама Моисеевича стал строгим, как у учителя, отчитывающего зарвавшегося ученика. — Мне давно пора быть с семьей, а я любуюсь вашим костюмом и делаю вид, что он мне нравится. Сядьте, Веня, от вас у меня кружится голова.
Ляшинский обиженно засопел, но спорить не стал. Правда, в знак протеста сел не за стол, а на диван, скрывшись в полумраке, на свету остались лишь блестящие носки туфель.
Эти трое были узловыми звеньями цепи, сплетенной Соломоном Исаевичем за два дня. За каждым тянулась цепочка фирм, со счетов которых собирался капитал, достаточный для перекупки похищенных векселей. И каждый имел каналы, по которым капитал, обслужив сделку, рассыплется на мелкие суммы, чтобы уже никто, кроме самого Администратора и его трех партнеров, не мог отыскать концы в адовом водовороте финансовых потоков.
Самым слабым звеном, конечно же, был непоседа Веня. Но Администратор не был бы Администратором, если бы первым не знал, что дни Вени как банкира уже сочтены. Слишком уж выразительная внешность, якобы польской фамилией тут не открестишься. Еще куда ни шло демонстрировать ее в узком кругу. Но Веня полюбил публичность. Как подтвердили свои из Останкина, специально платил за мелькание собственной физиономии в репортажах со светских раутов и встреч чиновников с бизнесменами. Коллективными усилиями банк вывели на третье место, а Веня, паразит, десятью тысячами взятки втиснул свою фамилию на седьмое место в рейтинге самых влиятельных людей, публикуемом самой зависимой из всех «независимых» газет. В ответ кто-то тут же запустил шепоток о «сионистском капитале» и «жидомасонских банкирах».