— Вот именно. Но мы никогда не узнаем, в каких пропорциях в нем все это намешано. Бог легкомысленно все перемешал. И по сей день это остается одной из главных тайн теологии.
— Я не собираюсь в этом копаться, Адриан.
— Правильно, Камилла, потому что всем известно, что перед тем, как создать тебя, Бог продрых семнадцать часов и был в отличной форме. Весь день он прилежно и с упоением собственноручно лепил тебя.
Камилла улыбнулась:
— А ты, Адриан, каким был Бог, когда создавал тебя?
— Вечером Он крепко набрался с приятелями — Рафаилом, Михаилом и Гавриилом. Эту байку мало кто знает.
— Могло получиться нечто потрясающее!
— Нет, после этого у Него руки тряслись. Поэтому я такой и вышел — расплывшийся, несуразный и блеклый.
— Теперь понятно.
— Да, видишь, как все просто.
— Я пойду немного пройдусь, Адриан.
— Может, не надо?
— А ты что предложишь?
— Скрути его.
— Не люблю давить на людей, это не проходит для них бесследно.
— Ты права. Меня однажды самого скрутило.
Камилла кивнула.
— Ты должен мне помочь. Позвони мне завтра, когда он будет на работе. Я зайду домой, сложу вещи.
Камилла взяла третью бутылку и немного отпила.
— Куда ты отправишься?
— Не знаю. Ты знаешь какое-нибудь место?
Данглар указал на свой лоб.
— Да, — усмехнулась Камилла, — но ты-то старый философ, а я далеко не так мудра. Адриан?
— Что?
— Что мне с ним делать?
Камилла протянула руку и показала пушистый комочек. Это и правда оказался котенок.
— Он сегодня увязался за мной. По-моему, он хотел мне помочь. Такой маленький, зато умный и гордый. Я не могу его взять с собой, он такой хрупкий.
— Ты хочешь, чтобы я о нем позаботился?
Данглар поднял котенка за шкирку, осмотрел и растерянно опустил на пол.
— Лучше бы ты осталась, — сказал он, — ему будет тебя не хватать.
— Котенку?
— Адамбергу.
Камилла допила третью бутылку и осторожно поставила ее на стол.
— Нет, — ответила она. — Он и без меня проживет.
Данглар не стал ее уговаривать. После потрясения всегда полезно попутешествовать. Он присмотрит за котенком и будет хранить о ней такое же нежное и прекрасное воспоминание, как сама Камилла, только, разумеется, не такое роскошное.
— Где же ты переночуешь? — спросил он.
Камилла пожала плечами.
— Оставайся здесь, — решил Данглар, — я постелю тебе на кушетке.
— Не беспокойся, Адриан, я так прилягу, не хочу снимать ботинки.
— Почему? Тебе же будет неудобно.
— Ничего. Отныне я буду спать не разуваясь.
— Но они же грязные, — возразил Данглар.
— Лучше быть наготове, независимость важнее.
— Камилла, ты знаешь, что громкие слова еще никого не спасали?
— Да, это я знаю. Глупо, но иногда так и тянет на красивые слова и словечки.
— Ни словами, ни словечками дела не поправить, а уж одиночеством тем паче.
— Тогда чем? — спросила Камилла, снимая ботинки.
— Здравым смыслом.
— Ладно, — ответила она, — придется его себе прикупить.
Камилла вытянулась на кушетке, не закрывая глаз. Данглар пошел в ванную и вернулся с полотенцем и холодной водой.
— Приложи к векам, у тебя глаза опухли.
— Адриан, у Бога еще осталась глина, когда он закончил лепить Жана-Батиста?
— Немножко.
— И что Он с ней сделал?
— Разные хитрые штуки, кожаные подошвы, к примеру. Отличные в носке, только на горке скользят, а от дождя и подавно. Человеку понадобились тысячелетия прежде, чем он додумался приклеить к ним резину.
— На Жана-Батиста резину не приклеишь.
— Чтобы его не заносило? Нет, не получится.
— А что еще, Адриан?
— Да ты знаешь, у него не так уж много глины осталось.
— Так что Он еще слепил?
— Шарики.
— Вот видишь, шарики — это здорово.
Камилла уснула. Данглар подождал полчаса, снял с нее компресс и выключил свет. Потом глядел на девушку, лежащую в темноте. Он отдал бы десять месяцев пива за возможность прикоснуться к ней в те дни, когда Адамберг забывал ее поцеловать. Он взял котенка, поднес к лицу и заглянул ему в глаза.
— Как все по-дурацки, когда такое случается, — сказал Данглар. — Ужасно по-дурацки. А нам с тобой теперь предстоит пожить вместе. Будем ждать, пока она вернется, если вернется. А, Пушок?
Прежде чем лечь спать, он задержался у телефона, раздумывая, не предупредить ли Адамберга. Кого предать, его или Камиллу? И он надолго задумался над этой мрачной дилеммой.
Пока Адамберг поспешно одевался, чтобы догнать Камиллу, девушка с тревогой расспрашивала, как давно он с ней знаком, почему ничего не сказал, спит ли он с ней, любит ли ее, что он думает, зачем он за ней бежит, когда вернется, почему не останется, она ведь не хочет сидеть одна. У Адамберга голова шла кругом, он не знал, что отвечать. Он бросил ее в квартире, зная, что, когда вернется, она все еще будет здесь и забросает его новыми вопросами. А вот с Камиллой все обстояло хуже, потому что Камиллу не тяготило одиночество. Оно так мало страшило ее, что малейшего повода было достаточно, чтобы Камилла пустилась странствовать.
