Комиссар бродил по улицам целый час, пока не остановился у стен тюрьмы Санте. Наверху один заключенный просунул ногу сквозь прутья. Там неизменно торчала из окна чья-то нога, болтаясь в воздухе над бульваром Араго. Именно нога, а не рука. Необутая, босая. Подобно комиссару, этот человек хотел прогуляться. Адамберг взглянул на ногу, представив, что это нога Клементины, а не Дамаса, болтается между небом и землей. Он не считал их сумасшедшими, за исключением того лабиринта, куда увлекал их семейный призрак. Когда нога неожиданно исчезла в окне, Адамберг понял, что оставался некто третий, вне этих стен, готовый завершить начатое в Париже, Труа и Шательро, держа наготове витую проволоку.
Адамберг свернул к Монпарнасу и вышел на площадь Эдгар-Кине. Через четверть часа раздастся вечерний гонг Бертена.
Он открыл дверь «Викинга», размышляя, осмелится ли нормандец вышвырнуть его, как того посетителя. Но Бертен не двинулся с места, пока Адамберг протискивался под нос драккара за свой столик. Хозяин не шевельнулся, но и не приветствовал вновь прибывшего, а сразу вышел, как только Адамберг сел за стол. Комиссар понял, что через две минуты всем будет известно, что пришел легавый, упрятавший Дамаса, и скоро вся компания накинется на него. Этого ему было и надо. Может, даже сегодня в виде исключения постояльцы Декамбре будут обедать в «Викинге». Он положил телефон на стол и стал ждать.
Через пять минут в дверях показалась воинственная кучка людей во главе с Декамбре, за ним шла Лизбета, Кастильон, Ле Герн, Ева и многие другие. Только у Ле Герна был почти равнодушный вид. Новые потрясения не потрясали его уже давно.
— Садитесь, — почти приказал Адамберг, поднимая голову, чтобы вглядеться в грозные лица, которые его окружали. — А где малышка? — спросил он, не видя Мари-Бель.
— Она заболела, — глухо проговорила Ева. — Лежит в постели. Из-за вас.
— Вы тоже садитесь, Ева, — сказал Адамберг.
Всего за день молодая женщина изменилась, Адамберг прочел на ее лице ненависть, о которой нельзя было и догадываться и которая совершенно стерла с него старомодную прелесть меланхолии. Еще вчера оно казалось трогательным, сегодня же выглядело устрашающе.
— Освободите Дамаса, комиссар, — нарушил молчание Декамбре. — Вы совершаете ошибку, о которой потом горько пожалеете. Дамас и мухи не обидит, он кроток как овечка. Никогда он никого не убивал, никогда.
Не отвечая, Адамберг отошел в туалет, чтобы позвонить Данглару. Надо отправить двоих людей проследить за квартирой Мари-Бель на улице Конвенции. Потом вернулся к столу и сел напротив старого грамотея, взиравшего на него с высокомерием.
— Дайте мне пять минут, Декамбре, — попросил он, подняв руку и растопырив пальцы. — Я поведаю вам одну историю. Мне плевать, нравится вам это или нет, я все равно ее расскажу. А когда я рассказываю, то говорю, как умею, своими словами, и так быстро, как могу. Мой заместитель иногда засыпает, слушая меня.
Декамбре вздернул подбородок, но промолчал.
— В 1918 году, — начал Адамберг, — Эмиль Журно, по профессии старьевщик, возвращается с войны целым и невредимым.
— Ближе к делу, — перебила Лизбета.
— Помолчи, Лизбета, дай ему сказать. Пусть оправдается.
— Четыре года на фронте без единой царапины, — продолжал Адамберг, — это настоящее чудо. В 1915 году старьевщик спасает жизнь своему капитану, отыскав его, раненного, на нейтральной полосе. Перед отправкой в тыл, в знак благодарности, капитан дарит рядовому Журно свой перстень.
— Комиссар, — снова вмешалась Лизбета, — мы тут собрались не за тем, чтоб слушать сказки про старые добрые времена. Нечего нам зубы заговаривать. Мы пришли говорить о Дамасе.
Адамберг взглянул на Лизбету. Она была бледна. Он впервые видел, как бледнеет черная кожа. Она стала серой.
— Но история Дамаса берет начало из старых добрых времен, Лизбета, — пояснил Адамберг. — Продолжим. Рядовому Журно повезло. В перстне капитана оказался алмаз размером крупнее чечевичного зерна. Эмиль Журно не снимал его всю войну и носил камнем внутрь, замазав грязью, чтобы никто не позарился. В восемнадцатом году он демобилизовался и вернулся в нищету Клиши, однако перстня не продал. Для Эмиля Журно кольцо стало священным талисманом, хранящим от бед. Два года спустя в его поселок приходит чума, вымирает целая улица. Но семейство Журно, Эмиль, его жена и их дочь Клементина шести лет, чудом избежали болезни. О них начинают болтать, их осуждают. От местного доктора, пользовавшего бедный поселок, Эмиль узнает, что алмаз оберегает от болезни.
— Это правда или чушь? — раздался из бара голос Бертена.
— Так пишут в книгах, — ответил Декамбре. — Продолжайте, Адамберг. Ваш рассказ затянулся.
— Я предупреждал. Если хотите узнать новости о Дамасе, придется дослушать до конца.
— Новость есть новость, — вставил Жосс, — старинная она или новая, длинная или короткая.
— Спасибо, Ле Герн, — ответил Адамберг. — Эмиля Журно обвинили в том, что он управляет чумой и, возможно, сеет ее.
— Нам-то что до этого Эмиля? — возмутилась Лизбета.
