Он в который раз разъяснял, что король Карл правил не по закону творения, а по праву сильного, одним разрешая пользоваться землею, других же сгоняя с нее. Но благодаря победам армии и решениям парламента королевская власть уничтожена. А лорды хотят сохранить за собой эту власть и угнетать бедняков по-прежнему. Но наша победа не должна оставаться только записанной в книгах, убеждал Уинстэнли, она должна реально быть предоставлена всему народу. И она дана ему на деле — ведь король мертв, Англия стала республикой. Значит, народ может пользоваться общинной землей, ибо самое древнее и основное законодательное установление — это «благо народа — высший закон».
Завоевывая это право, простой народ Англии жертвовал своим достоянием наравне с джентри: он отдавал свои деньги парламенту в виде налогов, пускал на постои солдат, терпел лишения военного времени. И потому по праву и справедливости он может строить дома и растить хлеб на пустошах. Пусть стражи закона поймут это и окажут ему поддержку.
Некоторые судьи говорят, продолжал он, не замечая, что совсем уж отвлекся от главной темы трактата, что те бедняки, которые работают на пустошах, попадают под действие законов о бродягах, бездельниках и грабителях. Но на это я тоже отвечу.
Какие же мы грабители и бродяги, какие же мы бездельники, если мы работаем в поте лица, не просим милостыню, а сами выращиваем хлеб свой насущный? Наоборот, мы делаем это, чтобы не нищенствовать, не красть и не бродяжничать, а питаться трудами рук своих.
Вы не можете обвинить нас и в мятеже, как делали некоторые, ибо мы не воюем с оружием в руках и не чиним никакого насилия. И наше сообщество не является незаконным или мятежным, ибо мы мирно трудимся и никому не желаем зла. А ордонансы против мятежников или «незаконных сборищ», как они их называют, были приняты трусливым королем-завоевателем, который боялся собраний простого народа. Он боялся, как бы бедняки, сойдясь вместе, не осознали свои права, не объединились, чтобы сбросить бремя угнетения. Заметим, что лорды маноров, слуги королевской власти, много раз собирались в отряды, били и обижали диггеров, рушили их дома. И все же никто не слыхал о том, чтобы духовенство, юристов или судей, нарушавших справедливость и мир в стране, осуждали как мятежников и врагов порядка.
О, судьи и стражи закона! Вы видите все эти несправедливости и муки бедных людей. Неужели вы не вступитесь за них, а молчаливо будете стоять в стороне?
Уинстэнли верил в справедливость. Несмотря ни на что уверенность в торжестве добра и правды жила в нем, новое чтение старинных книг и размышления над ними усиливали его убежденность.
Он успел напечатать свой ответ пастору у Калверта и в понедельник на пасхальной неделе, когда христианский мир еще продолжал радоваться торжеству света над тьмою, снова стучался в двери дома Плэтта. И снова пастор был благостен и миролюбив. Он даже, казалось, соглашался с тем, что говорил ему Уинстэнли, излагая свои доводы. Но читать написанного не стал, сказал, что ему недосуг. Он обязательно прочтет все внимательно и даст ответ. Более того, он обещал Уинстэнли, что если диггеры перестанут рубить деревья в общинном лесу, то он не будет больше разрушать их домов.
Уинстэнли вернулся к друзьям обнадеженный. Они посовещались, и решили ради сохранения мира прекратить свои порубки — пока люди не поймут, наконец, дело всеобщей свободы. А они поймут его, в этом не могло быть сомнений.
Но настала пятница — черная пятница на светлой пасхальной неделе. «Он пришел к нам, — рассказывал впоследствии Уинстэнли, — и принес свой ответ, который состоял в следующем. Он пришел в сопровождении примерно 50 человек и приказал четырем или пяти из них поджечь диггерские дома».
Диггеры стояли тут же. Когда подкладывали солому под стены, некоторые из них отважились попросить пастора не жечь их, а просто разрушить: ведь дерево может пригодиться.
— Нет! — завопил он. — Нет, нет! Спалите их до основания, чтобы эти язычники, не знающие бога, снова их не отстроили! Если вы оставите древесину, они снова понастроят!
И вот огонь побежал по соломе, затрещали доски, тусклые в солнечном свете языки пламени стали лизать стены. Скоро шесть новых домов пылали. Жестокость карателей не знала предела: они не позволили диггерам вынести и спасти нужные в каждодневном обиходе домашние вещи. Только людей выгнали наружу. II вместе с домами пылало нехитрое имущество бедняков: одежда и обувь, кровати, трехногие табуреты, столы, коробы для продуктов… А что диггеры успели вынести с собой, враги разбрасывали со смехом по полю. Дети кричали и плакали, матери метались между ними и остатками своего жалкого скарба, пытаясь спасти хоть что-нибудь. Ведь все они — уроженцы этого прихода, не чужаки какие-нибудь, и могли ожидать лучшего обращения… Мучители же их были наняты пастором со стороны, из других местностей. Вряд ли свои и согласились бы на такое варварское деяние даже под страхом впасть в немилость лорда.
