Обладая хорошей интуицией и зная «Майн Кампф», Черчилль предрекал, что «Гитлер должен завоевать нас или потерпеть поражение; если он потерпит поражение, […] он обратится на восток», за год до того, как это произошло. Начиная с марта 1941 г. расшифровки «Энигмы» подтверждали его предсказание: Гитлер собирал силы на востоке, что продолжалось в течение всей весны, за исключением короткого перерыва на Балканскую кампанию. В начале апреля Черчилль даже написал Сталину, чтобы его предупредить. Хозяин Кремля не воспринял его послание всерьез[169], и на рассвете 22 июня на фронте от Балтики до Черного моря сто семьдесят дивизий при поддержке двух тысяч семисот самолетов и трех тысяч пятисот танков вторглись в Советский Союз. В Лондоне известие встретили с облегчением: теперь Великобритания сражалась с Германией не в одиночку и, что еще лучше, впервые за последний год ей не грозит немецкое вторжение… по меньшей мере, несколько недель. Черчилль, как и его окружение, считал, что гитлеровским полчищам не потребуется больше времени, чтобы покорить СССР; но любая передышка в смертельной схватке с нацизмом была выгодна Англии, и самый старый антикоммунист Соединенного Королевства поспешил заявить, что новые враги его врагов – его друзья. Эту мысль в более благопристойных выражениях он выскажет вечером того же дня по Би-би-си: «Любой человек, любая нация, кто продолжит борьбу с нацизмом, получит нашу поддержку. […] Мы окажем всю возможную помощь России и русскому народу. […] Беда России – наша беда и беда Соединенных Штатов, так же как дело каждого русского бойца, сражающегося за свой очаг, есть дело всех свободных людей и народов во всех частях света. Удвоим же наши усилия и ударим вместе со всем, что нам осталось от жизни и могущества»[170].
У каждой медали есть оборотная сторона: к альянсу демократических государств, противостоявших Гитлеру, примкнула диктатура, что несколько подпортило образ коалиции, союзной США. Премьер-министр обязался предоставить всю возможную помощь Советскому Союзу, тогда как Великобритании едва удавалось удерживать фронт в Ливии и защищать маршруты конвоев в Северной Атлантике. Очевидно, было необходимо убедить США распространить закон о ленд-лизе на СССР[171]; кроме того, британские генералы готовились к новой попытке вторжения в Англию уже осенью, после того как гитлеровские войска раздавят Советскую армию, и сил для его отражения не хватало; наконец, разведка доносила об угрозе нападения японцев на британские и голландские владения в Юго-Восточной Азии, притом что Великобритания не сможет одна сражаться на два фронта и что Гонконг или Сингапур не смогут противостоять решительному штурму. Для Черчилля единственным спасением было вступление США в войну. В начале июля президент Рузвельт согласился отправить войска для оккупации Исландии совместно с британцами, но пока еще и речи не было об объявлении войны. Еще в январе Черчилль говорил с Гопкинсом о необходимости переговоров с Рузвельтом тет-а-тет; предложение долго петляло по коридорам Белого дома, и в конце концов президент его принял: встреча должна была состояться на рейде Аргентии в Ньюфаундленде.
Черчилль тщательно готовился к переговорам, и, пересекая Атлантику на борту линкора «Принс Уэлский», чувствовал себя, как школьник перед экзаменом. Сопровождавший его Гарри Гопкинс нашел даже более сильное сравнение: «Можно было подумать, будто Уинстон поднимался на небеса для встречи с Господом Богом…» В разговоре с Эйвереллом Гарриманом британский премьер произнес обезоруживающие слова: «Я задаюсь вопросом, понравлюсь ли президенту». В любом случае, все было сделано, чтобы переговоры прошли успешно: оба лидера, страстные любители всего морского, встретились на борту самых мощных кораблей своих флотов на рейде военно-морской базы Плейсентиа-Бэй, переданной год назад британцами США. Обоих сопровождали ближайшие советники, начальники штабов и министры иностранных дел; сама секретность, окружавшая четырехдневные переговоры, гарантировала им широкую известность.
