Молодая жена Тео Йоханна сохранила для будущих поколений наследие Винсента, включая его переписку. Кроме того, ее слова стали причиной появления противоречащих между собой мнений о том, насколько тяжелую травму нанес себе художник. Разногласия по поводу того, какую часть уха отрезал себе Ван Гог, продолжались более ста лет. От своего мужа Тео Йоханна знала о плохом психическом состоянии Винсента, а также о том, какую часть уха художник себе отрезал. Более того, по пути в Овер-сюр-Уаз
Винсент на три дня останавливался в квартире Йоханны в мае 1890 года. Йоханна видела Винсента через несколько месяцев после происшествия, когда семья поехала в Овер-сюр-Уаз, чтобы его навестить14. В 1914 году в предисловии к изданию переписки Ван Гога она писала то же самое, что говорил мне ван Тилборг: Винсент отрезал себе только «часть уха»15.
Был еще один человек, который точно знал степень увечья, нанесенного себе Ван Гогом. Этим человеком был доктор Поль Гаше, и познакомился он с Винсентом за семь недель до смерти художника. Доктор жил в Овер-сюр-Уазе и считал себя художником. Он умел делать гравюры и учил Ван Гога некоторым приемам этого ремесла. Гаше сделал набросок Винсента на смертном одре, который он посвятил Тео Ван Гогу. Существуют три варианта этого рисунка. Первый вариант рисунка читатель увидит во вкладке. Этот вариант Гаше передал Тео для того, чтобы тот отдал его своей матери16. Этот рисунок был поспешно нарисован буквально через несколько часов после смерти
Винсента, и, несмотря на то что это всего лишь набросок на скорую руку, на нем видно, что большая часть уха на месте. Однако, если внимательно присмотреться, то линии, изображающие ухо, могут показаться складками подушки. Потом Гаше на основе своего рисунка сделал гравюру, на которой видно ухо Винсента, что еще больше запутало ситуацию.
Семья Гаше решила приобщиться к славе Винсента после его смерти и стала специализироваться на всем, что связано с именем этого художника, хотя при жизни Поль Гаше был знаком с Винсентом очень короткое время. Искусствоведы и историки часто брали интервью у родственников Поля Гаше, который умер в 1909 году. Сыну Поля Гаше было семнадцать лет во время смерти Винсента, но он постоянно использовал факт своего знакомства с Ван Гогом для личной выгоды и славы17. Когда в 1922 году его спросили о ране, которую нанес себе Винсент, тот ответил: «Если я правильно помню, он отрезал себе не все ухо, а его большую часть, то есть больше, чем просто мочку»18. Потом сын Гаше говорил так: «Результаты того, что он сделал, можно было видеть только с левой стороны. Если смотреть на лицо анфас, то ничего не было заметно. То, что Винсент сделал с ухом, не могли заметить жители города, которые были даже старше меня!»19 Вполне возможно, что последняя цитата является самой информативной из всех цитат членов семьи Гаше, и смысл этого высказывания в том, что увечье Винсента не бросалось в глаза.
Мнений на этот счет было много, и крайне сложно понять, как все было на самом деле. Рассматривая свидетельства того или иного человека, необходимо учитывать причины его высказываний, чтобы понять, насколько ему стоит доверять. Наибольшее доверие вызывают свидетельства о серьезности раны Винсента, принадлежащие художнику Полю Синьяку, имевшему безукоризненную репутацию честного и объективного свидетеля. Синьяк провел короткий промежуток времени с Винсентом после событий декабря 1888 года, и, главное, он был незаинтересованным лицом, слава и благосостояние которого совершенно не зависели от того, что он скажет по поводу Ван Гога. Все остальные (Гоген, Йоханна ван Гог, семья Гаше) были гораздо теснее связаны с наследием Винсента и могли что-то потерять или приобрести в зависимости от того, что скажут. Синьяк недвусмысленно заявил, что Ван Гог «отрезал мочку» (а не все ухо)20, несмотря на то что его высказывание противоречило свидетельствам Гогена, Робера и информации, напечатанной в местной газете. Мнение Синьяка стало общепризнанным, поэтому официальной версией, которую поддерживает Музей Ван Гога в Амстердаме, стала та, согласно которой Винсент отрезал себе нижнюю часть уха. Я размышляла над каждым свидетельством, взвешивала «за» и «против» и думала о том, что мы так никогда и не узнаем точно, что же на самом деле отрезал себе Ван Гог.
Разбирая ксерокопии документов после моей первой поездки в Амстердам, я обратила внимание на одну строчку из написанного в 1955 году письма, после чего начала связываться с библиотеками в США21. В начале 2010 года я снова написала e-mail архивариусу Дэвиду Кесслеру из библиотеки Банкрофт Калифорнийского университета, в которой хранились архивы Ирвинга Стоуна:
