Луис Бегли представляет своим творчеством «последнее поколение» классической «нью-йоркской» прозы, основы которой были заложены Сэлинджером и Бартом. Однако в случае Бегли «нью-йоркские» традиции легко и органично соединяются с традицией «европейской», восходящей к произведениям Айрис Мердок и Томаса Манна.Возможно ли совместить столь разные тенденции в одном произведении? Как ни странно, возможно.«Уход Мистлера» был объявлен критикой «"Смертью в Венеции" нашего времени» и признан, по выходе, «американской книгой года». Почему?И действительно, ПОЧЕМУ очень классицистичная как в сюжетном, так и в стилистическом отношении история пожилого, неизлечимо больного интеллектуала, в последние месяцы жизни переоценивающего не только свое прошлое, но и свой взгляд на мир, имела ТАКОЙ успех?Прочитайте роман «Уход Мистлера» — и узнайте сами!Внимание! авторское написание: отсутствуют тире в диалогах.
Посвящается Энке, всегда, всегда
Люди обречены терять; что ж, тем хуже для них; они теряют и даже не замечают этого. Все хорошо кончается — хотя бы потому, что всему на этом свете наступает конец.
Понимаю, сказал Мистлер.
Вообще-то никакой срочной необходимости в разговоре он не видел. В приемной никого. Билл Херли стал семейным врачом Мистлеров лет пятнадцать назад, практика перешла ему по наследству от одного из дядьев. Последний имел неосторожность скончаться прямо на теннисном корте — от разрыва аневризмы, пропустив подачу на четвертом сете, когда счет был сорок с хвостиком. Но теперь доктор Херли стал еще и другом. Его секретарша с каким-то особым нажимом в голосе попросила Мистлера зайти во второй половине дня, когда доктор Херли закончит с другими пациентами. А как только Мистлер появился, тут же стала извиняться: оказывается, врач запаздывал.
Не беспокойтесь, сказал он ей. Раз в кои-то веки можно и подождать.
И ничуть не покривил при этом душой. Интервал пустого, ничем не занятого времени казался куда предпочтительнее того, что должно было последовать за этим. И если и существует причина поскорее убраться отсюда, подумал Мистлер, рассеянно отложив в сторону выпуск «Глэмор» двухгодичной давности и окидывая взглядом кабинет Херли, так только одна: лично он находил это помещение просто отвратительным. Здесь Херли допрашивал и выносил приговор, отдавал распоряжения, здесь неподатливую плоть мяли и пальпировали, заставляя выдать самые сокровенные ее тайны. И происходило все это в соседней с приемной комнатке, где стоял смотровой стол, а рядом с ним — точнейшие напольные весы, единственный из предметов, вызывавший симпатию у Мистлера. На столе громоздились горы конвертов из плотной желтой бумаги, где, по предположению Мистлера, находились рентгеновские снимки и электрокардиограммы. Нетронутые и скопившиеся еще со времен дядюшки Херли (Мистлер сильно сомневался, чтобы дядюшка или его племянник когда-либо знакомились с содержимым этих конвертов). Здесь же стоял маленький столик, дешевая подделка под антиквариат, заваленный рекламными проспектами фармацевтических компаний — размеры едва позволяли ему служить разве что тумбочкой в спальне студенческого общежития.
Стены украшали гравюры с изображениями диких уток, а также дипломы в рамочках — по ним можно было проследить всю карьеру Херли, начиная со справки об окончания подготовительной школы в Нью-Джерси и заканчивая лицензией на право заниматься частной практикой. Все в этой комнате, казалось, говорило о безразличии и скудных доходах. Ни в одной из приличных фирм, оказывающих услуги частным лицам, такого бы просто не потерпели. Неужели подобным врачам и в голову не приходило, что куда как лучше вести разговоры, способные разбить пациенту сердце, где-нибудь за чашкой кофе или рюмкой спиртного, вне стен их так называемого офиса, раз уж они не желают потратиться на мебель? Ведь для того чтобы вынудить пациента оплатить чек или преподнести в приемлемой форме результаты анализа стула, требовалось не так уж и много усилий. Большинство адвокатов, с которыми доводилось иметь дело Мистлеру, проделывали это весьма успешно и без клистирной трубки под рукой.
По всей видимости, Билл Херли счел, что сказал достаточно. И ждал, когда его подстегнут. И сделать это должен был не кто иной, как сам Мистлер.
Понимаю. И сколько же у меня времени?
На что?
Сколько мне осталось жить? Неужели не ясно, о чем идет речь?
Откуда мне знать, что ты имел в виду? Может, хотел спросить, когда мы приступим к работе? Ведь Мел Клейн уже, кажется, объяснил, можно попробовать прооперировать эту пакость. Причем незамедлительно, не откладывая дело в долгий ящик. Рак в так называемой первичной стадии. Это хорошая новость. И если все пройдет гладко, затем можно начать курс лечения. Впрочем, решать Мелу. И уже потом произвести пересадку ткани. Придется подождать, пока подберут.
Однако затем он сообщил ему, что доктор Стил расценивает перспективы подобной операции неоднозначно. Вы как, не передумали? Ни ты, ни доктор Клейн или Стил?
Нет. Опухоль растет быстро, могут распространиться метастазы. Да и вообще, Дейв Стил не может быть ни в чем уверен, пока тебя не вскроет.
А что, если распространились?
Ну, тогда опять зашьет тебя, и мы постараемся, чтобы ты чувствовал себя как можно комфортнее.
В больнице?
Сначала, да. Возможно, и в конце тоже. Лицо у Херли оставалось веселым.
Думаю, что смогу обойтись и без этого. Ты можешь хотя бы приблизительно сказать, сколько мне осталось, если… ничего не делать? Хотелось бы также знать, насколько тяжело все это будет.
