Мужчина подошел к устройству. Прямоугольная металлическая коробочка, висевшая на пластиковой перегородке между автобусных окон, имела подвижную рукоятку, обращенную внутрь салона. Сверху нее небольшой зазор, куда могла поместиться разве что какая-нибудь тоненькая бумажонка.
Вставив в него билет, Николай нажал на рукоятку. Шипы устройства, как дырокол, пронзили беззащитную бумажку. В это же мгновение автобус закрыл двери и тронулся с места.
– Следующая остановка – Греческий проспект, – прохрипели динамики.
Тряхнуло. Резко схватившись за поручень, Николай аккуратно сполз на ближайшее сиденье.
– Зачем ты читаешь все эти книги? Только ради любопытства? – спросила Надя.
– Нет. Конечно, нет, – ответил Николай.
Его руки пытались покрепче завязать шнурки на коньках. Опыт подсказывал, что те имеют привычку постоянно развязываться, причем, в самый неподходящий момент.
– И зачем же? – спросила девушка.
Шапку с заячьим меховым ободком она надела чуть ли не по брови. Каждый раз, смотря ей в глаза, мужчина невольно улыбался. Полозья коньков отражали свет фонарей. Николай прищурился.
Внутренняя камера подчеркивала лишь пастельные тона голубого цвета, выбеливала все светлое, представляя его, словно искрящийся чистый лист бумаги, а остальное – погружала в глубокий беспросветный черный. Присутствовал и ярко-зеленый, но им были награждены лишь Надины глаза.
Казалось, помимо истекающих светом фонарей, белоснежного, покрытого мелкими ссадинами катка, черного беззвездного неба, летящего на них снега и ее зеленых глаз, в этом мире более ничего не существует. И глаза Надежды казались ему единственной, последней живой звездой во всей бескрайней вселенной, что обхватывала со всех сторон ледяной каток.
Она как-то особо глубоко вздохнула и, задержав воздух на пару секунд, выдохнула. Белый пар в этом, создаваемом ей мире, оказался чем-то новым, изысканным, красивым.
Николай поднялся со скамьи, схватил Надю за руку и принялся разбегаться по кругу.
– Успевай, – бросил он ей и крепче сжал ладонь девушки.
Надя, сначала несколько неловко, но затем, войдя в ритм, набирала ту необходимую скорость, что позволяла находиться наравне с Николаем. Он не отпускал, и, когда они мчались по кругу, по дальней границе этого засыпаемого снегом, маленького, уютного и стремящегося мирка, сказал:
– Что ты думаешь об этих людях?
Надя пригляделась. Люди, катавшиеся вокруг, были веселы, они смеялись, даже когда падали. Пара огибала упавшие тела и ускорялась вновь. В крутящемся снеге и на большой скорости невозможно было разглядеть ни одного лица. А их было множество, все лучились счастьем и весельем.
– Я не могу их рассмотреть, – сказала Надя, – но, в целом, они мне нравятся.
– А завтра сможешь ли ты узнать их, если, скажем, они зайдут к тебе в библиотеку?
Надя рассмеялась.
– Конечно, нет! Я же, говорю, даже рассмотреть не могу!
– Вот, – сказал Николай. – Все вокруг развивается со стремительной скоростью, и это вызывает восторг! Однако я не могу объяснить, что, как и почему. Кажется, мне не хватает словарного запаса, чтобы определить, где и что сейчас наш мир.
Но ведь эмоции зашкаливают?!
В этот момент полозок конька Николая столкнулся с полозком летящего на них грузного, громко хохочущего усатого мужчины. Николай, отчаянно вскрикнув, упал. Надя остановилась, подъехала к нему. Присев на колени, она погладила его по съехавшей фуражке.
– Ну как? Нормально?
– Вполне, – кивнул Николай.
– Собрал впечатлений о мире, – спросила девушка, ухмыляясь. – Ээээх, Кубышкин ты, Кубышкин!
На полу валялся грязный маркер. Николай поднял его, снял колпачок и под широким автобусным окном написал:
"I miss you too".
За окном пронеслась остановка с названием "Пантелеймоновская". Автобус проехал мимо.
С того случая, если ей хотелось перейти на игривую фамильярность или иронично что-то поведать, она называла его Кубышкиным. Он не возражал.
Это было своего рода прозвищем, но прозвищем совсем не обидным, а попросту глупым или даже, в некотором роде, безоценочным. Безоценочным к его естеству, но не к тому, как он выхватывал из реальности образы, приукрашивал их и хоронил в своей голове, надеясь на то, что однажды они взойдут в его первой и, наверняка, единственной киноновелле.
Так что аналогию с полученным от Нади прозвищем он понимал.
Однажды, сидя в парке на скамейке, она спросила:
– Много у тебя было прозвищ?
Николай задумался.
В парке, в центре одной из главных клумб стоял пятиметровый памятник Маяковскому. Статуя держала правую руку в кармане каменных брюк, а левую, с открытой ладонью, отводила чуть назад. Волосы поэта изображались четким пробором посередине головы. Было ясно, что поэт декламирует.
– В школе меня прозвали Тяпкиным-Ляпкиным. Потому, что всегда и все мне удавалось лишь тяп-ляп. Дети за словами далеко не ходят же.
– Что именно тяп-ляп?
– Да все, – Николай махнул рукой и усмехнулся.
