Эти строчки немецкого солдата, когда-то воевавшего под Ленинградом, меня сильно обрадовали. Бальцера я знаю уже более десяти лет с тех пор, как он впервые с группой бывших немецких солдат из Гамбурга посетил петербургский Совет ветеранов. Бальцер воевал под Ленинградом в составе 290-й пехотной дивизии и ежегодно в 1990-х годах приезжал сначала с группами, а затем и в одиночку в Санкт-Петербург, чтобы проехать по местам боев и захоронений своих однополчан. Посещал он и места захоронений бывших противников. Помню, я поразился тому, как Бальцер и другие пожилые немцы, стараясь держать солдатскую выправку, застыли в минуте молчания на Пискаревском кладбище. В интервью после этого Бальцер впервые для многих петербуржцев озвучил идею немецкого покаяния за войну, развязанную гитлеровской Германией.
Акция немецких ветеранов в Зандбостеле подтолкнула меня к тому, чтобы попытаться вновь достучаться до российских государственных властей и привлечь их внимание к зандбостельскому захоронению. Требовался мудрый совет. Когда я поведал эту историю российского чиновничьего бездушия и германского покаяния писателю-фронтовику Даниилу Гранину, он порекомендовал написать письмо президенту России Владимиру Путину. Я начал было отнекиваться, мотивируя, что ему и так все пишут со всех концов России. И какое ему дело до маленького немецкого Зандбостеля?
Но Гранин настойчиво советовал все-таки направить письмо, сказав, что знает помощников президента как толковых людей.
Письмо я послал без особой надежды на успех. Какого же было мое удивление, когда в начале лета 2007 года почтальон принес мне прямо на квартиру письмо с уведомлением от представительства МИД России в Санкт-Петербурге. В нем было сообщение от генерального консула РФ в Гамбурге на мое имя, как председателя центра «Примирение», о возложении российскими дипломатами венка к памятнику советским военнопленным на территории бывшего лагеря смерти в Зандбостеле. И действительно, в российский День памяти и скорби мои зандбостельские друзья радостно сообщили, что два русских дипломата возложили цветы к памятнику советским военнопленным. Самой важной в письме российского консула оказалась следующая фраза: «Посещение захоронения в Зандбостеле включено в план контрольных поездок сотрудников по российским воинским захоронениям консульского округа. Предусмотрено дальнейшее регулярное участие в планируемых на территории лагеря в Зандбостеле возложениях венков и других памятных мероприятиях».
Вот так закончилась история, которую можно было бы назвать маленькой победой народной дипломатии.
Иногда самые невероятные истории могут оказаться правдоподобными. Мы стоим перед добротным немецким домом в Зульцбахе, который расположен в земле Баден-Вюртемберг, и разговариваем. Мой собеседник – человек, изъясняющийся на безупречном швабском диалекте. Выглядит он очень молодо, и я не могу поверить, что ему уже 80 лет, что в двенадцатилетнем возрасте он был лихим деревенским русским парнем и не знал ни одного немецкого слова. Сейчас он с трудом подбирает русские выражения, когда я прошу его поговорить со мною на языке моих соотечественников. Он утверждает, что до недавнего времени вообще не говорил по-русски и ему пришлось для этого брать платные уроки. Я не могу поверить, что он русский. Когда прошу его подтвердить мне это, то мой собеседник задумывается и вдруг говорит, что он давно уже ощущает себя немцем. Подтверждением этому служит и немецкий язык, ставший для него родным, и швабский менталитет, который он принял безоговорочно. Более того, у него добропорядочная немецкая семья: работящая жена, трое взрослых детей, семеро внуков и уже трое правнуков. О какой принадлежности к России может теперь идти речь?
И все-таки он русский. И не только потому, что в Зульцбахе так все считают. В первую очередь это связано с тем, что он сохранил свою фамилию. В немецкой деревне его все величают «герр Васильев». Так зафиксировано и в немецком паспорте, и так написано в рекламных объявлениях его небольшой фирмы, поставляющей сантехническое оборудование и производящей ремонт теплосетей в домах.
