— Знаешь, а ведь когда мы вселялись в этот дом, я обнаружила парочку вещей, которые остались от прежних жильцов.
Она неторопливо встала и куда-то пошла — сначала медленно, слегка прихрамывая, а затем очень быстро и стремительно.
Вскоре она вернулась, держа в руках красную коробочку из папье-маше. Ее, по всей видимости, смастерил ребенок. Когда я открыла крышку, то на ее обратной стороне увидела надпись: «Для моей мамы».
— Я ее не выкинула — сама не знаю почему. И что с ней делать, я тоже не знаю. Если хочешь, возьми ее себе. Когда найдешь свою подружку, отдашь ей. Ей понравится. Людям всегда нравятся предметы, связанные с их детством.
— А вы не помните, на чье имя приходили письма?
— Хм… Прошло уже очень много времени. Они, по-моему, приходили из школы и были адресованы родителям Лауры. А фамилия у них была…
— Может, Валеро?
— Да, что-то вроде этого.
— А они никогда не упоминали, где живут теперь?
Моя собеседница отрицательно покачала головой.
— Думаю, что где-то в центре города. Бабушка, насколько я помню, как-то раз посетовала, что добираться сюда из центра города на автомобиле затруднительно.
— А мне припоминается, что у матери этой девочки было имя как у какой-то известной актрисы…
— Вообще-то они приезжали сюда совсем ненадолго.
Я и из этого дома вышла довольная тем, что удалось кое-что выяснить. В руках я несла красную коробочку, сделанную, возможно, моей сестрой, а может, и каким-нибудь другим ребенком. Перед уходом я — под предлогом того, что мне хочется обойти вокруг дома, чтобы полюбоваться его красотой, — зашла в сад, в котором, возможно, когда-то играла Лаура, и посмотрела, не нацарапано ли где-нибудь на стволе какое-нибудь имя. Меня не удивляло, что отцу не хотелось играть в эту игру эфемерных надежд, потому что она была утомительной. Его наверняка одолевала тоска, когда он представлял, как мама ходит от иллюзии к иллюзии и от разочарования к разочарованию подобно тому, как я хожу сейчас по домам.
Я решила, что поставлю красную коробочку у себя в комнате. Уже наступил вечер. Мне пришлось прождать пригородного поезда полчаса. Стрелки часов показывали уже почти девять. Придя домой, я проверила автоответчик телефона и выяснила, что — слава богу! — в мое отсутствие никто не звонил. Это означало, что ситуация в больнице остается такой же. На кухонном столе мое внимание привлекли два бокала с остатками вина. Стулья почему-то стояли как попало, а на краю стола кто-то оставил пепельницу, обычно находившуюся у нас в гостиной. В кухне у нас никогда не бывало пепельницы, чтобы запах сигаретного дыма не примешивался к запаху еды. В пепельнице сейчас лежал пепел, причем не рассыпавшийся, а сохранивший форму сигареты. Мне стало не по себе от одной только мысли о том, что здесь снова побывала Анна. Однако если она и была здесь, то рядом с ней, по крайней мере, находился отец, и она не имела возможности снова обыскивать наш дом. Они пили вино. Отец, похоже, шел на поводу у этой Анны. Впрочем, это наверняка не вызвало бы негативной реакции у моей мамы, потому что она считала: что бы ни делала ее подруга — все правильно.
Я вытряхнула пепел из пепельницы и вымыла бокалы.
На столе из красного дерева в гостиной я обнаружила записку, написанную, судя по почерку, отцом: «Я отправляюсь на прогулку с Анной, не жди меня к ужину». Я, словно подброшенная пружиной, бросилась в родительскую спальню. Открыв шкаф, я увидела, что отец надел свой самый красивый пиджак из темно-синего вельвета и темно-синего бархата, который ему очень нравился. Мама подарила ему этот пиджак на день рождения, и он надевал его только в особых случаях. Мне стало очень неприятно, когда я мысленно представила отца в этом пиджаке и маму с ее руками столетней старухи. Жизнь показалась мне большой кучей дерьма, состоящей из маленьких кусочков дерьма, о которых мне не хотелось даже думать.
Единственное, что меня хоть немного успокоило, так это то, что мне позвонил Анхель. Общение с ним гасило любое пламя. Он, казалось, прибыл на Землю из космоса, чтобы понаблюдать за землянами, разобраться в образе их жизни и затем, составив отчет, улететь обратно на свою планету, где не было ни предрассудков, ни недопонимания. Как ему удавалось быть таким? Я им даже восхищалась. Других таких людей я не знала.
Он не придал большого значения тому, что наш отец стал тесно общаться с Анной. Это даже хорошо, заметил Анхель, что у папы есть возможность отвлечься, благодаря этому он будет лучше спать и не станет клевать носом за рулем такси. Он, разумеется, ни знал ничего ни о фотографии, хранившейся в портфеле из крокодиловой кожи, ни о Лауре. Не знал он и того, что своеобразное поведение нашей мамы объясняется не ее характером, а пережитым горем. Мне пришлось попридержать язык и ничего ему об этом не рассказывать, поскольку я была уверена, что он совершенно спокойно отнесется к проблемам и гадостям, от которых у меня пухли мозги: он сумеет найти объяснение, почему те или иные люди поступают именно так и не иначе, и попытается лично меня утешить.
