Украденное лицо полностью

– По-моему, вот почему мы ей нравились… Иногда. Может, это несправедливо. В смысле… по-моему, это ужас – такое говорить. Но… иногда мне становилось очень интересно. Если она просто использует нас, знаешь – для ублажения своих потребностей, чтобы ей никогда не приходилось быть такой незаурядной, прекрасной и волшебной особой, которая так любит, что больше ни разу не позволит другому мужчине себя трахнуть.

– А вы с ней…

– Не знаю, – признается Мими. – Не знаю, как это и назвать. Может, это был секс. Для меня – да. Но я… в смысле… я не натуралка с двенадцати лет. Для нее – может, и не секс.

Луизе тошно оттого, что даже теперь она немного ревнует.

– Однако… суть не в этом. В том смысле… не из-за этого она меня выставила. Господи… По-моему, она бы продолжала так до бесконечности. Пока я давала бы ей то, что ей хотелось. Не надо мне тебе это все говорить, Лулу, я такая никчемная подруга. – Она произносит это с каким-то смаком.

– Нет, вовсе нет, – отвечает Луиза.

Она подливает Мими вина.

– Я работала в баре в «Алфавит-сити». И смены у меня были в одно и то же время. А Лавиния… она об этом знала. И однажды вечером я перебрала на мальчишнике, где я хлопала все рюмками, и меня начало жутко тошнить, так что бармен отправил меня домой пораньше. Обещаешь, что ничего ей не расскажешь?

– Вот те крест!

– Я ее застукала, – говорит Мими. – Застукала… их обоих.

– Кого?

– Это просто бомба.

– Говори, кого еще, Мими.

– Хэла Апчерча.

Луиза фыркает, и вино веером брызг вырывается у нее изо рта.

Луиза пытается представить его – потного, с текущей из носа слизью, с дырявым ртом и ухмылкой до ушей – лежащим на Лавинии. И не может.

– Но это не все, – продолжает Мими. – В том смысле… не самое худшее. – Она закрывает лицо руками. – Господи, я худшая в мире подруга.

– Поверь, – говорит Луиза, – это не так.

Мими делает глубокий вдох.

– Он… – Она принимается истерически и надрывно хихикать. – Он… – Она залпом осушает бокал красного вина.

– Он трахал ее в задницу.

Беспомощное хихиканье продолжается, в какой-то момент переходя в рыдания.

Вот этого Луиза не ожидала.

– Я знаю… – Мими едва дышит из-за душащего ее смеха пополам со слезами. – Я знаю… – Она сглатывает слюну. – Похоже, что чисто технически она занималась вагинальным сексом всего с одним мужчиной!

Луиза не в силах сдержаться.

Она тоже принимается хохотать.

– Да мне было совершенно наплевать, – икает Мими, когда они наконец снова начинают нормально дышать. – В смысле… я ревновала, конечно же, ревновала, но я знала, что она все-таки натуралка. Знала… я же не тупая. Он одинокий, она одинокая, то есть – кому какое дело? Мне было плевать, как он ее трахал. Я просто ее любила.

И Мими снова принимается плакать, потом смеяться, а еще икать, и рассказывает ужасную историю, как она открыла дверь, вошла, а потом сделала вид, что не входила, ринулась к себе в комнату и врубила на полную мощность наушники, а потом никогда об этом и словом не обмолвилась. Ни разу не спросила почему, хотя, разумеется, у нее была масса вопросов типа Правда? и Ты его любишь? и Это чтобы позлить Рекса? и Это, наверное, чтобы позлить Рекса, верно? Потом целую неделю Мими вела себя хорошо, просто прекрасно, хоть Лавиния и кричала на нее больше, чем обычно, и заставляла ее ходить с собой на вечеринки чаще, чем обычно, и разозлилась на Мими за то, что та набрала четыре с половиной килограмма и не смогла влезть в королевское платье из тафты, которое Луиза как-то раз надела на «Ромео и Джульетту». От этого Мими снова начинает думать о Беовульфе Мармонте, и поэтому она опять начинает плакать, и все-таки, все-таки, как-то вечером Мими немного перебрала и почувствовала себя слишком свободной, слишком защищенной и слишком любимой, и в упор спросила Лавинию, что же, черт подери, произошло с Хэлом Апчерчем. Лавиния даже глаз не подняла – она на меня даже не поглядела – но все, что было в ней теплого, великодушного и сверкающего, обратилось в пепел, и она велела Мими собрать вещички, выметаться и никогда больше не возвращаться.

Пианист пускает по кругу емкость с чаевыми, и Луиза опускает туда двадцатку, еще одну двадцатку Лавинии из тех, которые она должна складывать на черный день, когда она наконец ударится в бега.

Затем пианист объявляет всем присутствующим, что сегодня вечер открытого микрофона, и спрашивает, не желает ли кто-нибудь выступить.

– Знаешь, – бормочет Мими, – я приехала в Нью-Йорк, чтобы выступать на Бродвее. Ну не смешно?