Бидхубхушон вспомнил, что он не у себя дома и что здесь гнев его бесполезен. Подавив свое раздражение, он попытался обратить все в шутку: — Не сердись на нас, хозяюшка, куда же мы денемся без тебя?
Но лавочница, видно, все еще была раздражена и ответила грубо:
— Нечего ко мне подольщаться, не поможет. Бери-ка лучше кочергу, разводи огонь и готовь себе ужин, а не хочешь — поищи другое место.
Тут уж терпение Бидху истощилось.
— Ты думаешь, твоя лавка — единственный дом, где можно переночевать? — закричал он с нескрываемым раздражением. — Сейчас же ухожу отсюда.
И он двинулся к выходу, но дверь в это время растворилась и в дом вошел хозяин. Он снял с головы тяжелый сверток и, осмотревшись по сторонам, спросил:
— Кто тут так расшумелся?
— Да вот, посмотри, — затараторила жена, — явился какой-то, просился переночевать, а ужин себе не хочет приготовить. Требует, чтобы ухаживали за ним, как за навабом[31].
— Кто вы такой? — спросил лавочник Бидху.
— Брахман.
— Приношу пронам[32], брахман. Не беспокойтесь. Присядьте, господин, присядьте, — суетливо приглашал он Бидху.
Бидхубхушон сел. Когда шум стих, Нилкомол, оказавшийся тут же, воскликнул:
— Ну и горда же хозяйка. Даже присесть негде. Так и не дала места. Пойдем-ка, поищем у других ночлег. — Сказать это раньше у него не хватило смелости.
Брахманам, которым так старалась услужить жена лавочника, было лет по двадцать. Пока Бидху пререкался с ней, оба усердно молились. Правильнее будет сказать, что молился один, все время с благоговением шептавший слова молитв. Из полузакрытых глаз его катились слезы. Другой же, хоть и преклонил колена, однако успевал бросать нежные взгляды на хозяйку и коситься на своего товарища.
Что и говорить, священный пламень знания незримо пылает в сердце каждого юноши, да вот беда — уж очень быстро угасает он от слез благочестия. Разгорится этот огонек примерно тогда, когда юноша идет в университет, померцает года два с половиной, а там, глядишь, и залило его слезами.
Брахман, глаза которого, как пламя лампы, колеблемое ветром, метались из стороны в сторону, сразу погрузился в молитву, стоило лишь хозяину переступить порог дома. А лавочник взглянул на них обоих и спросил жену:
— А это кто?
— Это брахманы, — поспешила она успокоить мужа. — Они учатся в колледже. Оставь их, пускай молятся.
— Подожди, — перебил ее муж, рассматривая молодых людей с недоверием. — Как ты смела их пустить в дом? Кто тебе сказал, что они брахманы? Не видишь, что это смутьяны! Какая у них каста! А ну-ка, «брахманы», вон отсюда! В моем доме не будет для вас места! Я правоверный хинду[33] и не желаю иметь дела с бунтовщиками. Вон, вон!
Пришлось брахманам прервать свои благочестивые размышления.
С ужасом смотрели они на громадного разъяренного лавочника, который грозился выгнать их. Куда они пойдут? На дворе глубокая ночь, места незнакомые.
— Кто вам сказал, что мы бунтовщики? — робко спросили они. — Мы учимся в колледже.
— Знаю я вас, вы учитесь и бунтуете. Нет у меня для вас места!
Брахман, который все время посматривал на хозяйку, подумал, что гнев лавочника направлен только на него, поэтому юноша не смел поднять глаз, а хозяин решил, что тот не обращает внимания на его слова, и так как они не уходили, хозяин схватил юношу за руку и показал на дверь:
— Я вам обоим по-хорошему говорю: уходите, пока целы, а не то… и он мотнул головой в сторону угла, где стояла толстая бамбуковая палка, — придется вам кое-чего отведать у меня. — Брахманы посмотрели на лавочника, на палку и, не говоря больше ни слова, оставили дом.
А хозяин, как только они ушли, оглянулся кругом и принялся ругать жену:
— А ты чего так суетилась? Словно родню встречала! Братья они тебе, что ли, что ты ради них все дела забыла? Прислуживала им, ну точно они святые какие-нибудь, а порядочных людей на улицу выставила!
Жена молчала. Ей тоже не понравилось, что муж при этих словах опять посмотрел весьма выразительно на бамбуковую палку.
Наконец лавочник утих и закурил свою трубку. Бидхубхушон, не говоря больше ни слова, принялся готовить ужин, а Нилкомол затянул свою неизменную песенку. После ухода брахманов и для него нашлось местечко в доме. Потом Бидху и Нилкомол поужинали и легли спать. Нилкомол сразу же захрапел, а Бидху все ворочался и не мог сомкнуть глаз. Уснуть мешали неотвязные мысли о покинутом родном доме. Да и новизна места не располагала ко сну. Ведь никогда до сих пор не уходил он так далеко от своей деревни.
Лавка стояла в стороне от других домов, окруженная огромными деревьями. Глубокая ночь, полное безмолвие повсюду. Даже шорох листьев в такой тишине отзывался громом в ушах Бидху. В углах заскреблись крысы, в воздухе заскользили летучие мыши. Бидху стало не по себе.
— Нилкомол, Нилкомол! — позвал он.
— Ты, наверно, хочешь из терпения меня вывести? — рассердился разбуженный Нилкомол.
— Слушай, Нилкомол! Покури немножко. Нехорошо так крепко спать в незнакомом месте, особенно в дороге.
— Почему же нехорошо? Ничего плохого я здесь не вижу. У меня красть нечего.