В этот миг кто-то окликнул его, и Феликс, подняв голову, увидел Аделину. Она стояла на пороге гостиной, кутаясь в непальскую шаль,– должно быть, приехала, пока они были в лаборатории.
– Здравствуй,– начала Аделина.– я звонила, а вас не было дома. Решила заглянуть сюда перед отъездом – думаю пожить за границей какое-то время.
Он опешил.
– Мне хотелось узнать, не смогу ли я еще раз попробовать… попросить тебя…
Аделина подошла ближе, и Феликс встретил ее взгляд, полный надежды. Тревожный знак. Не иначе как она снова собралась его отговаривать.
– Что стряслось, Феликс? На тебе лица нет!
Он был не в состоянии отвечать – просто не мог. Слыша, как Мэгги и Франческа уже поднимаются к ним, он заметался, чувствуя себя пойманным в этом мире женщин, куда мужчина должен проникать не иначе как в панцире, если не хочет расстаться с самообладанием. Всю свою жизнь Феликс бежал от женщин, чья плоть отвращала его разум от Господа. Он изучил возможности и загадки женского тела, но душу так и не смог понять – ни Франческу, которая занималась любовью, не любя, ни Аделину, годами скрывавшую свои чувства к нему. Как сказать невесте, пришедшей молить его в последний раз, что Мэгги лежит на столе в смотровой? Его охватил такой жгучий стыд, что он не смел думать, не смел поднять глаз на своих женщин.
– Феликс!
Сестра обняла его и взъерошила ему волосы, как мальчишке. Аделина словно онемела, а Мэгги стояла ни жива ни мертва в ожидании вердикта, забыв обо всем, кроме желания выносить Божье дитя.
– Феликс! Ты всех пугаешь, – сказала Франческа, все еще утешая брата. Так его утешала мать, когда в детстве он попал в аварию и лежал при смерти. Телом он был с ней, а душой – далеко.
Он видел человека, чье лицо отпечаталось на плащанице. Христа. Именно так он понял, что плащаница подлинна.
– Простите, доктор Росси,– проронила Мэгги. В ее голосе было столько муки, что Феликс ощутил себя уязвленным.
–Я не знала, что дела так плохи. Честное слово, доктор. Клянусь.
Он молча встал, качая головой.
– Когда, говоришь, ты в последний раз жила половой жизнью?
Мэгги смятенно потупилась и произнесла, заикаясь:
– П-последний раз…
Феликс подошел и обнял ее за плечи.
– Не помнишь? И немудрено. Потому что ты девственна, как младенец.– Он взял ее лицо в ладони.– Ты всегда была моей Марией. Почему же ты скрыла это, Мэгги? Почему не сказала?
Под белыми сводами лондонского офиса «Темз уок чемберс» Джером Ньютон вяло прихлебывал чай. Чай здесь развозила старушка в переднике, сопровождая каждую чашку печеньем в шоколадной глазури якобы домашнего приготовления и аж целыми двумя кусками сахара. Джером ворочал ложкой, глядя сквозь причудливые рамы готических окон.
Вызвавший его сюда Уолтер Финсбери даже не успел снять парик, так как только что примчался из Олд-Бейли.[14]
Ходжес, поверенный Джерома, сидел справа, давясь пресловутым домашним печеньем.
– Итак,– начал Финсбери из-за векового стола, звучно осушив чашку,– думаю, мы с вами без труда договоримся, верно?
– Вернее некуда,– подхватил Ходжес.– Для протокола: как уполномоченный Джерома Ньютона, имею заявить, что мой клиент ничего не крал у доктора Абрамса, вашего клиента.
– Хм,– произнес Финсбери.– По-моему, доктор Абраме с вами не согласился бы.
– Чушь собачья! – взорвался Ньютон и привычно закинул ногу на ногу.– Ваш Абрамс – забулдыга и годами не заглядывал в лабораторию. Секретная информация… Ха! Бьюсь об заклад, он в жизни не держал ничего, на что можно позариться. Короче, заберите заявление – тогда и договоримся.
– Забрать заявление? – переспросил Финсбери.– Стоит мне заикнуться об этом, как доктор Абрамс, мой высокоуважаемый клиент, добьется, чтобы меня лишили лицензии.
– Раз так, что за резон нам с вами встречаться? – спросил Ходжес, проглатывая последний кусок печенья.
Финсбери подался вперед.
– Если не ошибаюсь, на карту поставлена ваша журналистская репутация, мистер Ньютон.
Джером хмуро покосился на него. Здесь адвокат попал в точку. В прошлом году Ньютон чуть было не вылетел из «Таймс» за пару чересчур вольных, хотя и правдоподобных статей. Еще один такой ляп – и его опусы навсегда перекочуют на страницы бульварных листков. Собственно, только это и заставило его сюда прийти.
– И, хотя доктор Абрамс,– продолжал Финсбери,– искренне считает, что вы вторглись в его владения и похитили ценные личные материалы, я готов с ним убедительно побеседовать. В Америке не так мало безумцев, пытающихся возродить великих людей прошлого. Надеюсь, я выражаюсь достаточно прозрачно?
Ходжес прыснул в кулак. Как семейный адвокат Ньютонов, он всегда был готов порекомендовать наиболее эффективную тактику защиты, однако нынешнее дело слишком уж походило на фарс.
– А нельзя ли еще прозрачнее? – спросил он у Финсбери.
