Он оказался мастером скоростного разгрызания семечек, шелуху от которых сплевывал между балясинами в нижний зал. В углах губ редкие усы прикрывали рваные шрамы, будто однажды караванщик пытался перегрызть струну цитры.
Подавальщики споро расставили кастрюлю-самовар с тлеющим углем в поддоне, миски с бараниной, черными яйцами «столетнее наслаждение», маринадами, луком, красной капустой, котелок с дымящимся рисом и пиалы с соусами. Свинину не принесли.
Голову караванщика покрывал редкий ежик. Он брил, голову как это делают мусульмане. Поэтому отец удивился, подали вино.
Шаосиньское? Для всех?
— Послушай, депутат, — сказал Цинь развязно. — Запомни: три мусульманина — один мусульманин. Два — только половина. А один — и вовсе не правоверный...
Напрасно он, конечно, пытался показать свое превосходство над отцом, который непочтительные выходки не прощал. Он не простил бы их даже могущественному капитану Сы, да не суждено оказалось сквитаться. У Клео возникло безотчетное чувство, что отец однажды убьет караванщика. Еще он подумал: кто заплатит по счету?
— А что будем есть в пути? — спросил Клео. — Если как сегодня, ничего лучше!
— Будем глотать то, что перед этим съедят верблюды...
Цинь отпустил под овчинной курткой ремень на штанах.
Рыгнул. Подмигнул Клео.
Говорил он с набитым ртом, брызгая слюной, шипел, втягивая воздух сквозь редкие зубы, если кусок попадался горячий. Сплевывая капустный лист назад в пиалу, назвал, как бы между прочим, место встречи, когда повозки с товаром минуют линию блокады Пекина, в городке Бао Тоу на реке Хуанхэ. И ушел первым, сказав, чтобы отец расплатился за обед, поскольку он тоже полагается за услуги караванщику.
На улице, пока добирались пешком во «дворец», мела сырая поземка. В жарко натопленной «гостиной» девицы слонялись в заморских ночных рубашках и американских купальниках, некоторые были в одних чулках. Карнавал для офицеров гарнизона устраивался ежевечерне. Каморки девиц занимали второй этаж. Одну, над которой висела табличка красными иероглифами — «Белоснежная девственность», выделили депутату с сыном.
Сама Белоснежная девственность вызвалась готовить им завтрак по-пекински, как значилось в меню заведения. Жидкая пресная каша, почти рисовый отвар, распаренные овощи и сливовый компот. Девушка оказалось такой красоты, что депутат, усмехнувшись, велел сыну закрыть рот, пока не залетела муха.
Прожили они во «дворце» четыре дня. Белоснежная девственность плакала, когда узнала об отъезде Клео. Он стеснялся сказать отцу, что произошло с ней у него, пока депутат уходил в город. Она продиктовала адрес, по которому проси ла писать, чтобы облегчить ей боль разлуки.
— Как же ты прочтешь письмо, если не знаешь иероглифов? — спросил Клео.
Женщина ответила, что попросит прочитать подругу. И продиктовала:
— Девице по имени Белоснежная девственность во «Дворце ночных курочек» рядом с винным заведением «Ворчливая жена» на улице Восьми достоинств к югу от ворот Чиэн в Пекине.
С ассенизационным обозом, возчиками в котором действительно оказались студенты, они проехали Восточные ворота. Порывистый ветер крутил над телегами повешенного, иссохшего, словно осенний лист. Возница, укутанный в японский маскхалат и одеяло поверх американского пальто, сказал:
— Нужны решительные меры по спасению родины от расхитителей и спекулянтов, а также других себялюбцев.
Возможно, высокие слова предназначались для офицера, выводившего обоз до линии огня. Мнимый студент оказался переодетым дезертиром по имени Чжун Цы. У него не иссякали рассказы о боях 60-й армии во Вьетнаме, потом в Чун-цине и Пекине. Второй студент, с удивительной для его учености сноровкой подправлявший навозный мешок под хвостом крепкой лошадки, важно качал головой и повторял, что эти исторические события непременно следует занести в дневник. В университет, по его словам, он приехал в начале учебного года и из-за осады ни на одной лекции не побывал.
Несколько раз над ними пролетали самолеты. Красных не повстречали.
Караван распадался. Дезертир сказал несостоявшемуся первокурснику:
— Слезай, приехал. Двигай отсюда и не оглядывайся!
— Остановись, Чжун! — приказал отец. — Он такой же студент, как ты.
— Я капрал Ли Мэй, — сказал студент. — Кавалерийский охранный батальон...
Первую ночь простояли в поле. Капрал, назначенный отцом в караул, грелся под брюхом лошади. Клео, к которому сон не шел из-за дум о Белоснежной девственности, вылез из повозки. Спросил:
— Ли Мэй, непременно нужно вешать людей? Проще — расстрелять.
— Ты про которого? Если у Восточных ворот, то он в действительности-то был самоубийцей.
— Кто же решается на такое?
— Красные запретили курить опиум. Подвоз в город прекратился. Он маялся, маялся, да и повесился. Я так думаю... Все несчастья от запретов. У красных их много... Потом, по их религии запрещено красть. Когда же нечего или не у кого красть, остается украсть собственную жизнь...
Капрал хихикнул.
Очень опасный, подумал Клео. Но отец-то опаснее.
