Я сдал Всеиндийские выпускные экзамены на два года раньше положенного – не от большого ума, а по обычной для бедных причине: от отчаяния. Мне хотелось начать новую жизнь: поступить в колледж, получить стипендию, хотелось будущего без отца, причем как можно скорее. И я целый год учился. Никаких тебе шуток с друзьями – не то чтобы у меня были друзья, но, быть может, могли бы появиться, – никаких беззаботных детских игр, о которых я буду вспоминать, когда растолстею и заболею артритом. Я помогал папе, хотя он, похоже, не очень-то в этом нуждался. Но Клэр мне сказала, что нужно поддерживать отношения с отцом.
Экзамены я сдал хорошо.
Ох, с каким нетерпением я разорвал конверт, когда пришли итоги. Вот-вот я выбьюсь в люди. И вся моя жизнь изменится.
Я прочитал результаты.
В первой десятке тысяч.
Я улыбнулся Клэр. Вложил письмо ей в руки.
Хорошо.
Но недостаточно хорошо.
Она крепко меня обняла. Я расплакался.
Стипендии мне не видать. Ее всегда дают тем, кому она не нужна, тем, кто не знает, как страшно голодать, как страшно глядеть на знакомых взрослых и в каждом из них видеть себя в будущем, зная, что оно ужасно.
Никакого колледжа. А я ведь столько лет мечтал об этом.
Отец изводил меня язвительными упреками. «Как, ты еще здесь, мистер профессор?» – говаривал он. Клиентам из низших каст он рассказывал о моих нелепых мечтах о самосовершенствовании, высмеивал мои амбиции, мои занятия, и они, тряся жирными телесами, хохотали над моей опрометчивостью. Остальным же, из среднего класса, владельцам новеньких телефонов с камерой, хвалился своим ученым сыном. И досадовал, что мне не удалось поступить в колледж и получать стипендию. Какая дивная получилась бы реклама! Этот мудила даже купил себе мобильный. Старый Дели вступал в современную жизнь. В путеводителях для белых писали, что город утратил былое очарование. Имелось в виду, что у нас теперь есть связь 4G.
Сестра Клэр втихомолку подыскала мне работу. Один путь для меня оказался заказан. Она непременно найдет другой, обобьет все пороги, поднимет старые связи, упросит бывших учениц и их мужей, которые по-прежнему относились к ней хорошо, поскольку их еще не достигли слухи о том, что она якобы натворила.
Она устроила меня внештатным сотрудником в газету. Я рыскал по всему Дели, добывал информацию для журналистов, фотографировал, пил кофе (новомодный индийский ритуал – современная разновидность возлияний за старших и главных), занимался документами и юридическими бумагами, опрашивал младших офицеров полиции и пожилых соседей, которые якобы видели разыскиваемых преступников. Отличная работа: почти весь день предоставлен сам себе, зарплата, правда, небольшая, зато перспективы хорошие.
Днем я работал, ночами сидел над учебниками. Клэр настаивала, что я обязан пересдать экзамены. У меня оставалась еще одна попытка. И этот год мне предстояло работать и учиться, работать и учиться.
Мой босс, мистер Прем, был хорошим мужиком. Круглый, как шарик; когда он радовался, звучно булькал от смеха. А радовался он, когда удавалось поймать какого-нибудь министра на том, что тот трахает свою секретаршу, или киноактера, который изменяет жене: в такие минуты мистера Према переполнял восторг – ведь он сумел сбить спесь с еще одного влиятельного человека. По пятницам он покупал в редакцию сласти, ладду, бесан[112], педу[113], обходил наши столы и засовывал угощение нам в рот. Его жена, бывшая коллега Клэр, приносила ему обед и обязательно оставляла мне контейнер с едой. «Все для молодого человека Клэр», – заливисто смеялась она, я же порой обнаруживал его только вечером, вернувшись в редакцию после целого дня беготни, и жадно съедал холодное. Так я и жил. Остывшая еда и нескончаемая учеба. Такова Индия.
По субботам я ходил в храм благодарить богов. За что их благодарить? За то, что я родился в нищете? За то, что обречен трудиться дни напролет? За то, что у меня нет никакой личной жизни?
Клэр смеялась, когда я рассказал ей, что хожу в храм. «Нужно ходить в церковь, молодой человек!» В темноте ее палаты лица было не видно под слоем бинтов, голос сочился из этой бесформенной белой массы. Она никогда не сидела во дворе – слишком накурено, слишком много жалоб, слишком много воспоминаний.
– Я в юности тоже курила, и сигареты, и не только. И посмотри, до чего это меня довело. Вот до чего! – Она ерошила мои волосы, всовывала мне в ладонь мятую бумажку в сто рупий, точь-в-точь как бабушка в индийском фильме, мы принимались спорить, какой грех тяжелее – взять деньги или отказаться от них, в конце концов я уламывал ее, она уступала, я отдавал ей деньги и уже дома обнаруживал в кармане все ту же мятую купюру.
В молодости она мечтала изменить мир. Революция, ярость, кровь на улицах, булыжники, летящие в полицейских и политиков. И хоть жить ей осталось недолго, она по-прежнему могла его изменить, пусть и моими руками. Так она и сделала.
