Уже через несколько минут, хлопоча с серьезным выражением лица, Мария Николаевна заставила стол тарелками: овощной суп, молодая картошка («я как раз перед вашим приходом чистила на завтрашнее утро»), огурцы и помидоры, хлеб, водка (не распечатанная и явно давно хранившаяся в доме). Очень было похоже на то, что почти все, что присутствовало на столе, было добыто на собственном огороде или куплено на близлежащем рынке, где цены не кусачие. Здесь пахло бедностью. Горецкий успел познакомиться с убранством комнаты, пока хозяйка накрывала на стол, и не обнаружил никаких признаков финансовой состоятельности обитателей жилища. Телевизор – старый «Рубин». Будильник «Севани». Старая настольная лампа с оборванным шнуром. Потрепанные книги в мягкой обложке из серии «Классики и современники», знакомой Горецкому по его детству. Ни одной новой вещи.
– Я тут собрал немного денег, – сказал Горецкий. – Я буду очень рад, если вы их примете.
Он очень правдоподобно изобразил смущение и выложил на стол сложенную вдвое средней толщины пачку сторублевок. Мария Николаевна смотрела на деньги и оставалась неподвижной. Горецкий терпеливо ждал. Женщина вдруг потерла ладонями щеки и глаза, как будто умывалась, – вверх-вниз, вверх-вниз, и произнесла тусклым бесцветным голосом:
– Если бы вы знали, как страшно в конце жизни оставаться одной.
Ей было едва за пятьдесят, но для нее это уже был конец жизни. Потому что впереди ее ничто не ждало. Никаких других событий, кроме смерти.
– У вас есть мама?
– Да, – ответил Горецкий.
Она скорбно кивнула. Горецкому впору было устыдиться, что он не сирота.
– Вам, наверное, трудно живется? – сказал он.
– Мне теперь совсем не живется.
– Я понимаю. Но я материальный план имею в виду.
– Пенсия, – сообщила коротко женщина.
– А Ваня… денег не оставил?
Он едва не спросил – «денег не шлет?». Вот бы она удивилась.
– Нет, – качнула скорбно головой Мария Николаевна. – Присылал, конечно…
– Когда? – быстро спросил Горецкий…
– До того еще… как все случилось… я переводы от него получала…
– А после? – все-таки не удержался Горецкий.
– «После» – это когда? – переспросила женщина и посмотрела удивленно.
– После случившегося, – сохранял спокойствие Горецкий. – Кто-нибудь вам деньги присылал?
– Нет, что вы, – покачала головой. – Кому мы нужны, старики? Остались со своим горем. А жизнь мимо нас теперь идет.
Значит, Ваня не давал о себе знать. Или она осторожничает?
– Дети наши, пока они маленькие, – продолжала Мария Николаевна. – А когда вырастают, их у нас забирают. У Вани служба. Деньги слал, а сам не появлялся. Получается – забрали его у меня.
– Совсем не появлялся?
– За год три дня, за два года неделя, – сказала печально женщина. – Я его и не видела.
– Служба, – вздохнул Горецкий. – Он вам что-нибудь о службе рассказывал?
– Нет. Вы тоже своей маме, наверное, не говорите ничего?
– Не говорю.
– Вот видите, – сказала Мария Николаевна. – Военная тайна.
Последнюю фразу она произнесла без малейшего намека на иронию.
– А вы и не догадывались? – спросил Горецкий.
– О чем?
– Чем Ваня занимается.
– Я понимаю, что важная была работа, – пожала плечами женщина. – Он у меня очень был достойный. Любое дело сделает на «отлично». Вот ему и доверяли.
– А что доверяли?
– Вы сами лучше меня знаете.
– Я не все знаю, – сказал Горецкий, чем немало удивил свою собеседницу. – Да-да, это так. Вот был я. И был Ваня. Друзья, а если каждому дадут отдельное задание, так и не знаешь, где он, что с ним и чем занимается.
– Ничего не говорил. Так, догадывалась я только.
– О чем?
– Что работа ответственная. Что командировки.
– Про командировки он что вам говорил? – спросил невинным голосом Горецкий.
– Ничего. Он вообще молчал о том, что куда-то ездил.
– Как же так? – озадаченно посмотрел Горецкий.
– А вот так. Я сама догадалась. Приезжает на три дня. Загорелый. А месяц был февраль.
– Год помните?
– Девяносто девятый.
– И где же это он загорел?
– То-то и оно, – сказала женщина. – Я спросила, а он отвечает: это с лета у меня такой загар. А чтобы с лета до декабря такой загар сохранился – так не бывает. Я больше не расспрашиваю. Понятно, секретничает. Взрослая жизнь. Он уже не со мной. Он с президентом.
Горецкий впился взглядом в ее лицо. Она заметила это, пожала плечами:
– Это я знала. Ваня сам однажды мне сказал такое: «Я работаю на президента».
– «На президента»? Или «с президентом»?
– «На президента».
– А что он имел в виду?
– То и имел, – сказала женщина. – Вы ведь сами знаете.
– У нас служба немножко разная была, – сообщил Горецкий. – И я про Ваню многого не знаю. Я вам уже говорил.
– Он ничего мне больше не сказал. Но я поняла, что он на самом верху там где-то.
– Фамилии он какие-нибудь называл?
– Нет.
– Фотографии привозил?
– Да.
– Интересно было бы взглянуть, – сказал Горецкий, и у него сладко заныло в груди. – Вспомнить друга своего.
