Я предполагал, сколько много работал Лука над главной проблемой — контроля над посевной компанией. Да, он всю зиму готовился, просматривал разных приказчиков, в том числе и от бояр, учил их, да и я учил, на пальцах показывал, что и как. Доходило до комичного, когда во дворе насыпали землю и я брал матыгу, которую некогда моя мама называла «тяпкой» и показывал, как окучивать картошку, пока через час-полтора эта земля не превращалась в мерзлую глыбу. А потом шепотки по Москве про царя, который чуть ли сам плуг не тягает за кремлевскими стенами. И не знаю даже, с какими коннотациями люди об этом шепчутся: одобряют, али критикуют. Учили новые государевы приказчики геометрию и арифметику, но ровно настолько, чтобы умели точно размечать поля, так как системно заниматься их образованием времени не было. Еще в марте высаживали рассаду капусты в деревянные ящики, но не так, чтобы много, чтобы говорить о государственных масштабах, но только, чтобы понять выгоду этого метода для наших широт. Мама и бабушка так делали, наверное, это имело смысл.
И я уехал, а Луке нужно было все это внедрять. За поля у Москвы он взял ответственность на себя, но остальные тридцать человек, в сопровождении десятков стрельцов отправились по другим регионам, где были мои личные вотчины, или те поместья, что были мной отобраны. Подробностей еще не знаю, надеюсь все успевают и уже в этом году будут и картофель и кукуруза и подсолнечник, фасоль, помидоры, кабачки. Не для того, чтобы все это съесть, а на семена. Хотя я не удержусь, и драников с зажаркой мясной приготовлю. Если уже есть изредка неполезную пищу, так пусть это будут драники, или как их в Беларуси называли «драчуны».
— Значит, ты будешь помогать мне! Узнай, Ерема, кто ко мне рвется пуще остальных, но я хочу говорить с Караваджо, далее после обеда жду Гумберта с отчетом и пока токмо со стекольщиками, вечером жду Козьму Минина и тех мастеров-печатников, что удалось вытащить из Европы, да тех, что нашли в России. На завтра утром Василия Петровича Головина, пусть подготовит отчет по деньгам, — нагружал я Ермолая и видел, как он с каждым словом расстраивается.
И нечего расслабляться! Понимаю, что он хочет помять Фросю, посюсюкаться с сыном. Но все мы слуги, а многие так и рабы. Я слуга России, Ермолай мой раб, пусть и большими допущениями и вольностями.
— Что расстроился!? Давай-ка разомнемся, да шпагами помашем, иль вон, новеньких телохранителей давай проверю! — я улыбнулся и обратился к стоящей рядом и рассматривающей красно-зеленый тюльпан, Ксении. — Царица, посмотришь, сколь резв твой муж?
Сразу в голове родились несколько скабрёзных шуточек, но их я при Ермолае не озвучу.
Новичков проверил, не всех двенадцать, а лишь троих. Есть куда расти им, да и я не всепревозмагатор, пропустил несколько уколов затупленной шпагой. Благо фехтуем в защите, а то после одной такой тренировки, нужно было бы неделю лечиться.
Ксения отправилась по своим делам. И мне это нравится. Она деятельная натура и пусть тратит свою энергию на нужное дело. А у меня был вынужденный разговор. Прибыл тот, кого я игнорировать не могу, чревато. И не потому, что патриарха так же называют «государь», или что Игнатий имеет на меня серьезное влияние. Нет, даже напротив. Это я диктую ему свою волю. Но моя воля — это стратегия. А где же его оперативные решения, где действия? Ксения мне рассказала, что Игнатий в мое отсутствие не шипко активничал. А должен. Или у нас все гладко и четко в церкви? Или монастырские земли дают столь много зерна, что могут накормить всех голодных?
— Игнатий, а как там поживает митрополит Гермоген? — с порога начал я жесткий разговор.
Уже то, что я не назвал патриарха «владыко», что не испросил у него благословения, да и не воскликнул «Христос Воскресе», что нужно говорить и через три недели после Пасхи, многое говорило для патриарха. А еще и упоминание неугомонного Гермогена. Пусть сейчас этот деятель притаился, но именно вокруг его уже концентрируется некоторая оппозиция Игнатию, может и мне, но я пока не вижу признаков, чтобы Гермоген начал влезать в политические расклады.
— И чем я успел прогневать тебя, сын мой? — степенно говорил Игнатий, но было все же видно, что он взволнован, руки подрагивали и не от Альцгеймера.
— Ничегонеделанием, владыко, безразличием. Тебе эти слова понятны? — спросил я.
— Что же ты ждешь от меня? Или такой работы, как от князя Пожарского, который порой и спит в своей усадьбе воеводы, жены не видя? Или как твой бумажный пес Лука? Хворь с ним приключилась от того, что не спал и не ел, а и денно и ночно работал, — сыпал обвинениями Игнатий.
— Ты смеешь меня обвинять, в том, что мои люди делают жизнь лучше? Каждый из нас… да и я такоже, должны работать, — сказал я и впился глазами в патриарха.
У меня не было раболепия перед церковью. Она должна работать и точка. И в этом времени церковь не только про спасение души, это еще и мощнейший образовательный, промышленный и сельскохозяйственный инструмент русской державы. И этот инструмент лежит отполированный, красивый внешне, но в кладовке.
