– Возможно. – В голосе Лоретты не было ни малейшего интереса. – Похоже, это не очень приятное состояние, и я не хочу об этом думать. Как ты считаешь, разрешит ли мне Блуэтт стать дублершей в роли королевы Маб?[11]
– Конечно, не разрешит, – сказала Дженни. – Он никогда не позволяет младшим членам труппы пытаться войти во второй состав.
– Блуэтт будет умолять меня дублировать, после того как я сыграю роль миссис Ловейт. Это театр герцога Холбрука, а не Арфиада. – В ее тоне не было ничего откровенно амбициозного. Он был спокойным и обыденным. – Но ты права. Блуэтт отдаст эту роль Бесс, а она скомкает и искалечит весь текст, как только появится перед аудиторией.
– Все говорят, что она оказывает ему особую любезность, – хихикнула Дженни.
Речь шла о директоре сцены Блуэтте. Это был человек, которому женщина не стала бы расточать свои милости, если бы не ожидала вознаграждения.
Лоретта сморщила носик:
– Как неприятно!
Но Лоретта не любила слишком долго задерживать мысли на досадных вещах. Думать о тяжелом означало тратить попусту драгоценное время, которое можно было использовать на размышления о важных делах. А самым главным она считала свое будущее блестящей актрисы.
Но едва ли можно было не обращать внимания на отдельные события, угрожавшие этому розовому будущему. Одним из таких прискорбных событий было то, что ее в прошлом году сшибла карета. Директор в «Ковент-Гардене» был нелюбезен и не проявил сочувствия, когда она опоздала на спектакль и пришла прихрамывая. Участие мистера Спенсера привело к весьма приятному вечеру в его обществе, хотя последствия оказались тягостными. Директор уволил ее, только хмыкнув и махнув рукой. Это воспоминание заставляло Лоретту содрогнуться. Он пожалеет об этом, когда она станет звездой театра «Друри-Лейн». Но она проявит благородство.
Лоретта считала, что быть благородной необходимо, исключая некоторые случаи. Она точила зубы на странствующую труппу театра «Ковент-Гарден», и было два момента, когда пришлось поставить на место одну из товарок-актрис. Но большей частью Лоретта сохраняла солнечную способность показывать спину несимпатичным ей людям так же стремительно, как и отворачиваться от неприятных событий. Если бы она не овладела этим искусством, она бы не пережила детства, учитывая некоторые склонности ее отца. О детстве она старалась никогда не вспоминать. Несколько лет назад она придумала образ любящего отца, столь нежного и снисходительного, что он оставил свое состояние и владения единственной дочери. Она ничего бы не выиграла, если бы призналась, что она дочь Джека Хоза.
Было только два эпизода, говоривших в пользу Хоза. Первый – это то, что он принял весть о своей казни через повешение с необычайной бодростью и надел новый горохово-зеленый костюм и шляпу с серебряной бахромой. Конечно, костюм этот был ворованным, но к тому времени, когда его прежний владелец услышал о его судьбе, тот уже был погребен вместе с Джеком и почивал в могиле целую неделю. Вторым оказался тот факт, что все, добытое воровством, он оставил дочери. Возможно, он и не прямо завещал ей свое имущество, но так как она была единственной, кто знал о его коробке для париков с двойным дном, то на следующее утро после его ареста она первой вошла в дом и забрала коробку.
Можно было бы счесть, что это было компенсацией за ее горькое детство. Но даже от одной этой мысли Лоретту бросало в жар. Поэтому она предпочитала об этом не думать. Внимание своего отца она впервые привлекла, когда ей исполнилось восемь лет, и с тех пор она совершенствовалась в искусстве не размышлять, пока в четырнадцать лет не сбежала из дома. К этому времени она уже знала, где находится шляпная коробка.
Когда случалось что-нибудь ужасное, как эта досадная история с рождением младенца в прошлом году, жизненная философия Лоретты приносила хороший результат.
Если бы ее не сбил экипаж, мистер Спенсер не проводил бы ее домой. А не проводи он ее, она бы не пришла к решению, что ей приятно утешение самого интимного характера. Лоретта время от времени не лишала себя развлечений, хотя иногда и сетовала на свое легкомыслие, когда задумывалась о том, что можно было бы предотвратить зачатие. Но даже это несчастье послужило ко благу, потому что теперь она получит роль в самом большом любительском спектакле года.
Блуэтт, руководивший театром «Ридженси», только поднял бровь, когда она сказала, что ей надо на время освободиться от своей роли, чтобы иметь возможность порепетировать в Холбрук-Корте. Он не только отпустил ее, но эта новость распространилась со скоростью пожара, и вскоре все девушки с завистью спрашивали ее, как она получила эту роль.
Так как едва ли она могла им признаться, что это имело отношение к достойному сожаления пятимесячному перерыву в ее карьере, времени, которое она провела в деревне, и к маленькому орущему свертку, который она с благодарностью вручила мистеру Спенсеру, Лоретта придумала прелестную историю о герцоге Холбруке. Вероятно, никто ей не поверил, но Лоретту никогда это не беспокоило.
