– В таком случае очень хорошо, что ты покончил с пьянством, – сказал Гейб, делая следующий ход.
– Мы не можем продолжать игру без этой дьяволицы, – огрызнулся Рейф.
– Ну, проиграем эту сдачу с болваном, – предложил Гейб.
Несколькими минутами позже вернулась Имоджин, сияя и лучась.
– Ну? – Рейф не смог удержаться от вопроса. – Ты уничтожила лучшее виски, какое можно сыскать вне Шотландии?
– Только представьте, – сказала Имоджин, стараясь не встретиться с ним глазами, – в погребе стояли бочонки этого пойла. Вместо того чтобы выливать его, Бринкли погрузил их на телеги. Когда рассветет, их отвезут в Брамбл-Хилл, в дом Лукаса. Хочешь подтверждения, что все твои спиртные напитки увезены из дома? – Она шутливо кивнула на окна, выходившие во двор. – Не хотела, чтобы ты покалечился, блуждая ночью по дому и по винному погребу.
Он ненавидел ее. Каждой клеточкой тела. И все же не двинулся с места. Но она не дрогнула под его напряженным взглядом.
– В таком случае можешь поверить мне на слово. Бринкли увез все виски и весь портвейн. Насчет портвейна у него были сомнения. Он считал, что малую его толику следует оставить, но, когда я довела до его сознания, что есть только два способа: увезти его или вылить, он уступил. Во всем замке осталось всего несколько бутылок вина.
– Ты дьяволица, – сказал Рейф.
Он опустил глаза на карты. Казалось, они пульсируют в его руке, то увеличиваясь в размере, то съеживаясь. Он, покачиваясь, поднялся на ноги.
– Мне надо выйти. Пойду прогуляюсь.
– В чем дело? – поддразнила она. – Боишься, я скажу что-нибудь, что тебе не понравится?
Гейб собрал карты.
– Может быть, мисс Питен-Адамс согласится поиграть в двадцать одно?
Имоджин вышла из комнаты вслед за Рейфом. Он распахнул огромную дверь, и они оказались в пятне света, отбрасываемого из двери черного хода.
Высокие ели, обычно колышущие ветвями под ветром в свете солнца, теперь сливались в бесформенные, неясно различимые темные гребни, чуть покачивающиеся в лунном свете. Было не по сезону тепло для начала октября. Он спустился по ступенькам. Его подошвы со скрипом двигались по гравию, которым был засыпан двор.
– Здесь мрачновато, – сказала Имоджин.
И Рейф не без удовольствия различил дрожь в ее голосе. Приятно было поиграть на нервах этой мегеры. Обычно она вела себя так, будто ничто на свете не могло ее испугать.
– Идем, – сказал он.
– Куда? В темноту?
Но она затрусила за ним, когда он вышел из круга света во мрак.
– В конюшни.
Было и в самом деле темно. Он позволил ей нагнать себя и взять за руку. В этом было что-то странно интимное. Ему случалось ходить рука об руку с леди, но идти в темноте среди деревьев, ощущая только пожатие женской руки, было совсем не похоже на это. Для такой строптивицы у нее была слишком маленькая изящная рука.
– Почему на конюшню? – спросила она и тотчас же остановилась. – Ты хочешь верхом отправиться в деревенский паб, да?
От презрения, прозвучавшего в ее голосе, он замер:
– Нет. – Он не собирался туда. Это было бы унизительно, как рабство. – У меня кобыла вот-вот ожеребится.
И они двинулись дальше, стараясь избегать черной тени, отбрасываемой деревьями, но не видя отчетливо тропинку. Он слышал только тихий шелест листьев. На мгновение в его животе забурлило, но тотчас же успокоилось.
– Как будто мы идем по огромному пустынному и заброшенному дому, – сказала Имоджин. Он расслышал страх в ее голосе. Она крепче сжала его руку.
– Удивительно, – лаконично отозвался он, – ты и в самом деле обнаруживаешь чувства, обычные для леди. Боишься темноты?
Она не ответила. Они вошли во двор, окружавший длинный ряд конюшен с выбеленными известкой стенами. Мальчик, протирая заспанные глаза, вскочил на ноги, когда они приблизились к двери.
– Ты не должен спать при зажженной лампе, – сказал Рейф сурово. – Ты мог бы разжечь огонь в очаге.
– Да, сэр, знаю, – пробормотал мальчик, запинаясь. – Я только на минутку задремал.
Рейф снял с крючка фонарь.
– Почему бы тебе не лечь в постель? Мы задуем фонарь, когда соберемся уходить.
– Не могу, сэр, – ответил мальчик. – Мистер Джеймс сказал, вроде Леди Макбет собирается жеребиться, и, коли она издаст какой звук, я должен его разбудить.
– Я видел ее днем и сомневаюсь, что это произойдет нынешней ночью. Но я верну вам фонарь.
Они пошли по аллее между денников. Ни одна лошадь не спала. Они стояли в своих чистых просторных денниках, топали ногами и взволнованно ржали, пока Рейф и Имоджин продвигались по проходу.
– Это оттого, что скоро родится жеребенок, – сказал Рейф. – Они это знают и не могут спать.
– Мне бы следовало догадаться, что это Леди Макбет, – сказала Имоджин, останавливаясь.
У кобылы были блестящие выпирающие бока. Она повернула к ним голову. Клок сена прилип к ее носу, и это придавало ей комический вид, словно клоуну, нацепившему кошачьи усы.
– Сегодня она не родит жеребенка, – сказал Рейф.
Имоджин протянула к кобыле руку, и та засопела и принялась ее лизать в надежде, что ее угостят солью.
– Она красавица, – умилилась Имоджин. – О, ты очень красива. Знаешь это?
Рейф с фонарем пошел дальше. Вскоре она догнала его.
