– Могу я помочь вам переписывать текст? – спросил он, садясь рядом без дальнейших церемоний. Он был падшим человеком, готовящимся привезти бывшую любовницу в дом дворянина. Едва ли могло быть что-нибудь хуже этого.
– По правде говоря, я была бы признательна за помощь, – ответила она с легким вздохом изнеможения.
– Вы читайте текст, а я буду его записывать.
Она принялась читать, а он – строчить все дерзкие и глупые высказывания миссис Ловейт, впавшей в истерику.
– «Больше он не найдет во мне влюбленную дуру», – диктовала мисс Питен-Адамс.
Гейб поднял на нее глаза и заметил, что она смотрит на него. Губы ее выражали полную безмятежность, как если бы она… она… Что? Смеялась над ним?
– Она никогда и не была любящей меня дурой, – сказал Гейб, забыв о своих обязанностях. – У нас был короткий и глупый роман. И я действительно сбил ее с ног каретой, мисс Питен-Адамс.
– Я не интересуюсь этими подробностями, мистер Спенсер.
– Думаю, ваши глаза видят много человеческих слабостей. Верно?
– У меня единственные глаза, а слабостей много, и наблюдать их приходится, – проговорила мисс Питен-Адамс с достоинством.
Гейб не смог удержаться. Ему нравилось поддразнивать ее, эту самонадеянную девицу благородных кровей.
– А что вы думаете о моих слабостях?
В свете горящих на столе свечей Джиллиан походила на кошку.
Она закрыла книгу.
– Я думаю, что вы красивый мужчина, мистер Спенсер. – Рот его непроизвольно раскрылся, он так и замер. – Что вы используете свою привлекательность, чтобы добиться успеха и получать наслаждения. Если я все понимаю правильно, мисс Хоз едва ли сильно пострадала от вашего внимания, пусть даже и краткого.
Гейба будто повергли наземь ударом булыжника. Мисс Питен-Адамс спокойно раскрыла книгу и прочла следующую реплику:
– «Больше он не найдет во мне влюбленную дуру, как прежде».
Гейб не выказал ни малейшей готовности взять в руки перо.
– Я сожалею, если обременила вас своими откровениями, – сказала она. – Но предпочитаю ясность светским любезностям.
– Я польщен, – пробормотал Гейб.
Он снова показал себя болваном. Легкая улыбка мисс Питен-Адамс показала, что она необычная и интересная личность и в ней нет ничего от женщин, принадлежащих к лицемерному светскому обществу.
– Я вас недооценивал. И не думаю, что достаточно заинтересовал, чтобы вы пытались понять меня.
Гейбриел Спенсер не подозревал, что легкая улыбка, порхавшая в уголках его губ, весьма напоминает ту, которую он только что лицезрел на лице своей соседки.
– Если это так, – сказала она, снова закрывая книгу, – не лучше ли мне удалиться, мистер Спенсер?
– Нас никто не видит и не стережет.
– Да.
Она неторопливо поднялась. Он тоже встал.
Гейб шагнул к ней и увидел, как широко раскрылись ее зеленые глаза, но не успел пересчитать все ее прелести, потому что она оказалась в его объятиях.
Она таяла, как миссис Ловейт, а он прижимал ее к себе со всем пылом, с каким мог бы обнимать женщину сам Доримант. Но этот поцелуй, затянувшийся надолго, приведший их в угол, на софу, где его волосы оказались взъерошенными, а ее колени ослабели и превратились в желеобразную массу… Уж этот-то поцелуй не имел ничего общего с тем, которым обменивались миссис Ловейт и Доримант.
Зато в нем было много от Гейбриела Спенсера, доктора теологии, отца Мэри, такого загадочного и желанного, и от мисс Джиллиан Питен-Адамс, считавшей, что никогда не встретит мужчину, который не был бы дураком.
Но сама она была не настолько глупой, чтобы не признавать своих ошибок.
– Не могу этому поверить, – твердила Имоджин, сотрясаясь от хохота.
– М-м… – промычал Рейф, выволакивая ее из театра. Она бежала за ним следом, а небольшие лужицы и остатки крема струились по ее одежде.
– Я не могу явиться домой в таком виде! – сказала она, смеясь.
– Вы не можете также войти в таком виде в мой экипаж, – заверил ее возница, стоявший рядом со своей коляской.
Рейф выудил из кошелька соверен. Возница принял его, но покачивал головой:
– Это погубит мои сиденья. Экипаж провоняет, что неудивительно. В креме есть молоко, а молоко свертывается и киснет.
Рейф протянул ему еще монету.
– Я довезу вас до «Лошади и грума», – сказал кучер ворчливо. – До Силчестера не поеду. На постоялом дворе вы можете обмыться. Там есть насос. .
Имоджин крепко держалась за Рейфа, пока кучер расстилал на сиденьях попону. Она приняла на себя основной удар пирогом: теперь он сползал по ее левому плечу.
Рейф взобрался в экипаж и протянул ей руки.
– Вы будете сидеть у меня на коленях, – сказал он.
С мгновение поколебавшись, Имоджин поднялась в экипаж. И конечно, ей пришлось сесть к нему на колени. Ведь он собирался прийти к ней в комнату этой ночью. Это казалось неизбежным, правильным и восхитительным, как ничто другое в ее жизни.
Минутой позже она уютно угнездилась у него на коленях. Он молчал, поэтому голос подала она:
– Где эта «Лошадь и грум»?
– Не знаю.
– Я никогда не мылась под струей насоса. А вы?
