Генрих не сдерживает обещания и не справляется с жаром, и нога причиняла ему нестерпимую боль в течение долгого темного месяца. Весной ему тоже не становится лучше. Она и так слишком медленно приходила в сады Гринвичского дворца, но постепенно на деревьях, растущих вдоль дорожек, появляются почки, и птицы начинают по утрам петь так громко, что будят меня на рассвете. Солнце приходит раньше с каждым днем, становится теплее. Появляются и расцветают нарциссы, и их яркие цветы, напоминающие формой горны, звонко и радостно возвещают о приходе новой надежды.
Но король по-прежнему не выходит из своих комнат, и на столе в его комнате становится все больше плотно закрытых бутылочек с настойками и микстурами, мазями и банками с пиявками.
Доктор Уэнди составляет одну микстуру за другой, стараясь сбить жар и не позволить ему снова подниматься; он чистит сочащуюся гноем рану на ноге короля, но она продолжает разрастаться, становясь похожей на раскрытый кровавый рот, вгрызающийся в плоть до кости.
Двух пажей пришлось отпустить: одного за то, что упал в обморок, увидев эту процедуру, а второго за объявление в часовне, что за короля надо молиться, потому что он пожираем заживо.
Друзья и придворные Генриха собрались вокруг него, словно все они находятся под осадой болезни, и каждый из них старается упрочить свое положение на тот случай, если на этот раз королю не удастся встать с постели.
На меня ложится обязанность обедать и ужинать со двором, заказывать развлечения и присматривать за тем, чтобы все в нем шло гладко и без проблем и чтобы придворные докладывали мне так, как они докладывают королю. Я даже беседую с извечными соперниками Эдвардом Сеймуром и Томасом Говардом, дабы убедиться, что в докладах Тайного совета нет ничего сложного или возмутительного, до того как они попадут к королю. Когда прибывают испанские посланники с новыми планами договора против Франции, который позволил бы императору начать кампанию против протестантов и лютеран своей земли, перед тем, как вести их к королю, они посылают за мной в мои покои.
Этим утром они зовут меня снова, чтобы избежать неловкости и не столкнуться там с протестантскими проповедниками-реформаторами. Было бы крайне неловко столкнуться там с Анной Эскью, реформатором и исключительно умной женщиной. Мне горько принимать этих людей с улыбкой, понимая, что они ищут дружбы с Англией только для того, чтобы набраться достаточно сил, дабы начать охоту на людей в Германии, которые думают так, как я, чтобы уничтожить их. Они приходят и делятся своими планами, рассчитывая на то, что я буду в первую очередь служить интересам собственного королевства, поэтому я исполняю свой долг, приветствую их со всей вежливостью и уверяю в нашей дружбе.
Во дворце уже хорошо знают, что в полдень у меня начинаются занятия и проповеди. Лучшие проповедники Англии путешествуют вдоль реки, чтобы попасть ко мне и говорить о Слове Божьем и о том, как оно может быть применимо в повседневной жизни и как изгнать надуманные человеком ритуалы, чтобы очистить церковь. В эти долгие недели Великого поста у нас звучат весьма вдохновляющие проповеди. Несколько раз появлялись Анна Эскью и Хью Латимер. Некоторые придворные тоже приходят послушать; был даже один из Латимеров – Том, второй сын старого герцога. Он поклонился и испросил разрешения посидеть и послушать.
Я знаю, что герцог был бы в ярости, узнав, что один из его сыновей разделяет мои убеждения, но дрожжи реформаторской мысли распространяются по тесту двора, и люди начинают стремиться к святости. Я уж точно не стану запрещать молодому человеку стремиться к Иисусу, даже если он носит фамилию Говард.
Мы встречаемся с лучшими теологами в Англии, которые поддерживают связь с реформаторами в Европе, и, слушая их и иногда вступая с ними в споры, я ощущаю вдохновение написать новую книгу. Ту, о которой я не говорю королю, потому что понимаю, что он не сможет ее воспринять. Но я все больше и больше убеждаюсь в правильности взглядов лютеранской Церкви и отдаляюсь от предрассудков и язычества традиционной Церкви. Я хочу писать, я ощущаю в этом потребность.
Когда у меня появляется мысль, или же мои слова складываются в молитву, я тут же хочу увидеть их на странице. У меня появляется такое ощущение, что я могу думать, только когда вижу рождение слов под моим пером, и что они превращаются в точную мысль, лишь получив четкие очертания на бумаге. Мне нравится ощущение зарождения мысли и процесс переложения ее в написанное слово. Мне нравится, что Господь дал миру Слово, и я понимаю, что именно с ним мне и нравится работать.
Король положил начало реформам, но теперь он стар и слаб и не решается идти дальше. Мне искренне хочется, чтобы он шел вперед. Влияние Стефана Гардинера даже на расстоянии способно задушить любую новаторскую мысль.
