От ужаса я не могу произнести ни слова.
– Пытали ее? Дочь джентльмена?.. Нэн, они же не смели!
– Они потеряли рассудок. Они получили одобрение короля на то, чтобы допросить ее. Он велел им поместить ее в тюрьму Ньюгейт, чтобы напугать и вынудить отречься. Но они вернули ее в Тауэр и пытали на дыбе.
Страшные видения из сна снова предстают у меня перед глазами. Женщина с вывернутыми наружу ногами, впадины на тех местах, где должны были быть ее плечи…
– Не надо, не говори больше.
– Боюсь, это правда. Мне кажется, они показали ей дыбу, а потом, когда она опять не сдалась, ее храбрость привела их в ярость, и они не смогли совладать с собою. Она не сдавалась, и они шли все дальше и дальше – и не сумели остановиться. Констебль в Тауэре пришел от этого в такое отвращение и ужас, что вышел оттуда и доложил о происходящем королю. Он сказал, что они сбросили куртки в пыточной и пытали ее собственноручно. Оттолкнули палача и сами встали – один в ногах, другой в изголовье – и вращали валы. Представляешь, они не дали палачу делать это, им было мало просто смотреть – они захотели мучить ее собственноручно. Когда король узнал об этом от констебля, он велел им прекратить.
– Он ее помиловал? Ее отпустили?
– Нет, он не стал этого делать, – горько отвечает Нэн. – Он просто запретил им пытать ее. Но, Кейт, к тому времени, когда констебль вернулся в Тауэр, они пытали ее всю ночь! Все это время, пока констебль добирался до короля, они ее истязали. И остановились они, только когда он вернулся с распоряжением короля.
Я не могу поверить своим ушам.
– Это длилось часами?
– Да. Она никогда больше не сможет ходить. Все кости в ее руках и ногах переломаны, ее плечи, колени и бедра вырваны с места. Они разорвали и растянули ее позвоночник.
И снова я вижу образ из сна: женщина с выдернутыми из суставов кистями рук, с рассоединенными локтями, впадинами там, где должны быть плечи, и странной позой, в которой она пытается удержать вывернутую шею… У меня опять перехватывает дыхание.
– Но сейчас они ее освободили?
– Нет. Просто сняли с дыбы и бросили на пол.
– Она все еще там? В Тауэре? С вырванными ногами и руками?
Нэн кивает, глядя прямо перед собой ничего не видящим взглядом.
– Кто это был? – рычу я. – Назови!
– Я точно не знаю. Один из них был Ричард Рич. Второй – Ризли.
– Лорд-канцлер подверг женщину пытке через дыбу? В Тауэре? Собственными руками?
Подняв взгляд на меня, сестра просто кивает.
– Он что, сошел с ума? Они все там сошли с ума?
– Должно быть, так.
– Женщин никогда не подвергали пыткам! Женщин из достойных семей!
– Они были полны решимости узнать то, что им было нужно.
– О ее вероисповедании?
– Нет, об этом она говорит вполне охотно. О том, во что она верит, они узнали достаточно. Для того чтобы десять раз признать ее виновной. Господи, спаси и сохрани, им нужно было знать только о тебе. Они пытали ее на дыбе, чтобы она указала на тебя.
Мы обе замолкаем, а потом мне становится нестерпимо стыдно. Но приходится задать следующий вопрос.
– Ты знаешь, что она им сказала? Она назвала нас еретиками? Она называла меня? Она говорила о моих книгах? Должно быть, да, потому что такого никто не вынесет. Она должна была это сказать.
Улыбка Нэн противоречит ее красным от слез глазам. Мне знакома эта улыбка, потому что она говорит о смелости, проверенной тяжкими испытаниями, и которую проявляют женщины, прошедшие сквозь жесточайшие времена, но так и не познав предательства.
– Нет, она этого не говорила. Видишь: нас же освободили… Мы были там, когда вернулся констебль и рассказал о том, что они делали. Его отвели к королю, но дверь между приемной и кабинетом Тайного совета была открыта, и мы слышали, как орал на них король. Потом они вышли оттуда и снова допрашивали нас. Должно быть, они надеялись, что она предаст нас или мы предадим ее, или что хотя бы одна из нас назовет вас. Но она молчала, и мы не сказали им ничего, и тогда нас отпустили. Они растерзали ее, Господи, помилуй! Разорвали на части, как курицу на рынке, но она так и не назвала вашего имени.
У меня из груди вырывается всхлип, потом я снова затихаю. Наконец говорю:
– Мы должны отправить ей доктора. И еду, и питье, и то, чем ей можно облегчить страдания. И мы обязаны освободить ее оттуда.
– Мы не можем этого сделать, – говорит Нэн после долгого тяжелого вздоха. – Я уже думала об этом. Но она прошла через весь этот ужас, чтобы отринуть связь с нами. Мы не можем подставлять себя под удар. Мы обязаны оставить ее.
– Но она же терпит страшные мучения!
– Так пусть эта жертва будет не напрасной.
В дверь раздается тихий стук. Екатерина Брэндон бросает раздраженное восклицание и открывает ее. До нас доносится ее голос:
– Да, в чем дело? – Затем она неохотно приоткрывает ее шире. – Это доктор Уэнди, – говорит она. – Он настаивает.
В дверном проеме появляется плотный силуэт доктора.
– Что такое? – спрашиваю я. – Король заболел?
Доктор ждет, пока Екатерина закроет за ним дверь, затем склоняется над моей рукой.
– Я должен поговорить с вами лично, – заявляет он.
– Доктор Уэнди, сейчас не время. Я очень расстроена…
– Это важно.
