– Или его советники подумывают о новой королеве. Новой королеве, которая поддерживала бы старые традиции, – отвечает Нэн. – Ты их разочаровала.
На мгновение мы замолкаем.
– Чарльз сказал, кто предложил это добавление к указу? – спрашивает Анна.
Екатерина лишь слегка пожимает плечами.
– Мне кажется, это был Гардинер, но я не ручаюсь в этом. Кому еще могла понадобиться новая, седьмая королева?
– Седьмая королева? – повторяю я.
– Да, – подтверждает Нэн. – Как король Англии и глава церкви Генрих может делать все, что захочет.
– Это я знаю, – холодно отвечаю я. – И не сомневаюсь в том, что именно так он и поступает.
Томас Кранмер все время занят работой над литургией. Он приносит ее королю, молитву за молитвой, и мы втроем читаем ее и перечитываем. Кранмер и я читаем оригинальный текст на латыни, перефразируем его и читаем Генриху, который слушает, отбивая ритм рукой по подлокотнику, словно внимая музыке. Иногда он одобрительно кивает мне или архиепископу и говорит: «Прислушайся! Слышать Слово Господне на родном языке подобно чуду!» Иногда он хмурится и замечает: «Какая неловкая фраза, Кейт. Цепляется за язык, как черствый хлеб. Этого никто не сможет произнести гладко. Это надо переделать. Ты как считаешь?» И я тогда беру эту фразу и перекладываю ее до тех пор, пока она не начинает звучать.
Об указе о преемственности он не говорит ни слова, я тоже не затрагиваю этой темы. Тем временем указ проходит через Парламент и принимает статус закона без малейшего протеста, потому что я так и не решаюсь сказать ему, что понимаю, что он готовится к моей смерти, хотя я по возрасту гожусь ему в дочери, что он готовит место для следующей королевы, которая придет мне на смену, хотя я не слышала от него ни слова недовольства мною. Гардинер удален от двора, Кранмер стал здесь частым гостем, а король выказывает удовольствие от совместной работы с ним и мной.
Он явно настроен всерьез перевести и издать перевод, чтобы затем предложить его церквям. Иногда король говорит Кранмеру:
– Да, только это должны слышать в галерее, где стоит бедный люд. Слово должно быть слышным, его должны понимать и различать даже в бормотании старого священника.
– Старики-священнослужители не станут его читать, если вы не заставите их это делать, – предупреждает его Кранмер. – Здесь многие считают, что месса не может быть мессой, если она не на латыни.
– Они сделают все так, как я велю, – отвечает король. – Это же слово Господне на родном, английском языке, и я дам его своему народу, что бы там ни хотели старые глупцы, всякие гардинеры. А королева переведет старые молитвы и напишет новые.
– Вы вправду сделаете это? – спрашивает у меня Кранмер с мягкой улыбкой.
– Я как раз размышляю об этом, – осторожно отвечаю я. – Король так добр, предлагая мне эту возможность…
– Он прав, – отвечает архиепископ с низким поклоном. – Подумать только, какую Церковь мы построим, где мессы будут читаться на родном языке, а молитвы будут написаны истинными верующими! Самой королевой Англии!
Весеннее тепло приносит облегчение и ноге короля. Гноя вытекает все меньше, и король веселеет на глазах. Кажется, что совместная работа со мной и архиепископом вернула ему былую радость от научных занятий и разожгла с новой силой его любовь к Господу.
Ему нравится, когда мы приходим к нему отобедать, когда он ест в одиночестве и ему служит лишь один паж, подносящий ему пирожные. Сейчас Генриху приходится надевать очки для чтения, и ему не хочется, чтобы двор видел его с водруженными на нос стекляшками в золотой оправе. Он стыдится того, что стал хуже видеть, и боится ослепнуть, но смеется, когда однажды я беру его толстые щеки в ладони, целую его и говорю, что он похож на мудрого филина и что он весьма хорош в очках и ему следует носить их не снимая.
Днем я ухожу на свою половину и работаю над созданием литургии вместе с фрейлинами. К нам часто приходит Томас Кранмер и присоединяется к нашим усилиям. Текст получается небольшим, но очень сложным: в нем нет ни одной легковесной строки. Каждое слово здесь должно быть выбрано и оценено верой.
В мае архиепископ приносит мне первый напечатанный экземпляр, кланяется и кладет его мне на колени.
– Это оно? – с удивлением спрашиваю я, поглаживая пальцами гладкий кожаный переплет.
– Это оно, – подтверждает он. – Результат моих и ваших трудов и, скорее всего, самое большое мое достижение. И, может быть, величайший дар, который вы можете дать своему народу. Теперь они могут молиться на родном языке. Они смогут воистину стать божьим народом.
Я не могу оторвать руки от переплета, словно касаюсь руки Всевышнего.
– Господи, этот труд останется в веках!
– И вы внесли свой вклад в него, – великодушно отвечает архиепископ. – Вы добавили ему женский голос, и теперь и мужчины, и женщины будут произносить эти молитвы; возможно, даже станут рядом преклонять колени, как равные пред лицом Господа.
