— Эфенди, чтя вашу мудрость, я позволил себе нескромно воспользоваться вашим расположением, поэтому явился немедленно, как вы и советовали…
Многое мог бы ответить почтенный Фархад, но ни одна из фраз, в которых он от души поминал внезапное помрачение Амира, дурной норов самого упрямого мальчишки, и вопиющую безалаберность тех, кто должен был по крайней мере находиться подле него, — абсолютно не соответствовала бы принятому Амани изысканно-вежливому, церемонному тону! Зато все не сказанное, вложилось в коротко брошенные уже на ходу слова воистину убойной составляющей:
— Весьма польщен, юноша!
Аленький цветочек не повел и бровью на подобный тон, чем не зная того, заслужил безграничное изумленное уважение у наблюдавшего за происходящим диалогом юноши, а между тем, у Амани попросту не хватило сил на достойный по его мнению ответ. Держать лицо удавалось едва-едва, хватит того, что на его придирчивый взгляд, предшествующее недоразумение в виде поклона напоминало скорее цаплю, в которую влили добрый мех молодого вина, чем подобающий жест приветствия.
— Что на этот раз? — сухо поинтересовался вернувшийся Фархад, снимая самодельный жгут.
— Прискорбная небрежность, — юноша едва не дернул плечом в досаде, но вовремя удержался от опрометчивого шага. — Я оказался чересчур рассеян.
— Юноша, — лекарь жестко дернул ртом, не отрываясь от промывания глубоких ран, — поверьте моему столь расхваленному вами опыту, скромность в речах и смелость признавать свою оплошность бесспорно весомые достоинства. Но куда более полезное — не допускать их вовсе!
— Вы более чем правы, эфенди, — усмехнулся бледнеющими губами Амани.
Всю руку от плеча до кончиков пальцев перемалывала в своих жерновах густо обжигающая боль, но сосредоточившись на том, чтобы не уронить себя, как ни странно было куда легче с ней справиться, просто думая о другом, том, что он всю жизнь привык считать наиболее значимым.
На что-то иное Амани уже не хватало, однако и без того безмолвно снующий помощник врачевателя во все глаза смотрел на таинственного гостя князя Амира, на совершенном лице которого не дрогнуло даже жилки за всю процедуру. Поджимавший губы старик, — и тот был впечатлен: поддерживать ровную светскую беседу в то время как на свежие глубокие раны льют воду и спирт, ковыряются инструментами… По выражению опущенных глаз было ясно, что мальчик-Желание понимает, что не может позволить себе ударить в грязь лицом, но повод дать слабину у него все же был значительный — не пальчик оцарапал!
Тем более странно было ожидать такую выдержку у изнеженного наложника, какой бы хитроумной бестией тот не казался. Седой Фархад ощутил нечто, близкое к угрызениям совести, оттого, что чуть раньше строго-настрого запретил помогать юноше кому бы то ни было. Конечно, от обморока большой беды не случилось бы, но все же… Теперь он взял самые лучшие кроветворные, заживляющие и противовоспалительные средства, а в питье смешал не только восстанавливающие, но и успокаивающие составы.
— Сейчас тебе нужно отдохнуть и немного поспать, — завершил лечение Фархад, протягивая Амани чашку.
Юноша поднялся навстречу, пытаясь каким-то образом сохранить равновесие, и не выдать своего плачевного состояния.
— Я не смею злоупотреблять вашим гостеприимством, эфенди, так же часто, как вашим вниманием, — выдавил из себя Амани, вцепившись в спинку скамьи, что само собой мешало взять лекарство.
— Это не прихоть, а необходимость! — раздраженно бросил мужчина, резко стукнув чашкой о столик и отнимая инструменты у окончательно онемевшего помощника, тут же отбрасывая их от себя. — Вы, молодой человек, кажется, уже достаточно превознесли мою мудрость, чтобы сейчас спорить!
— Прошу прощения, эфенди, я всего только не хотел вас излишне утруждать… — Аман сделал попытку отвесить еще один поклон, прощальный, но его повело.
Могильно бледного юношу немедленно подхватили в четыре руки, и бережно отнесли в свободную комнату наверху, где устроили с максимальным возможным удобством, а еще через полчаса пристыженный Тарик занял подле алмазной звезды в короне князя, провалившегося в болезненный сон, бессменный караул.
Думать, что скажет по поводу всего происшедшего князь Амир, не хотелось никому.
Юноша проспал больше суток до вечера следующего дня, видимо ослабев не столько от потери крови, сколько от борьбы с самим собой за сохранение самообладания при перевязке. А может, дело заключалось в составе, добавленном Фархадом в питье, дабы строптивый норов не мешал восстанавливаться телу… Амани просыпался полностью лишь однажды, и чашка с теплым, приятно кисловатым напитком, оказалась у губ прежде, чем просьба была высказана.
