На этом месте я засыпал. Мне бы спросить, что значит «мутер» да напомнить на другую ночь начать с середины, да ума, видно, не хватало. А мать в следующий раз опять: жили-были отец и мать с единственным сыном…
Чего недодали родители из-за вечных забот компенсировала улица и мои сверстники. Мы играли в «чехарду», в «глухой телефон», в «клек», «чижик», в «красно-белых», «в пристенок». А еще горланили хором: «Укусила Муська собачку за больное место за ср…ку». Я долго гадал, кто такая Муська, что укусила собаку. Или это собака укусила Муську. Но добраться до истины не удавалось.
Дни, оставшиеся до первого сентября, тянулись медленно Букварь, тетрадь, ручка, пенал, чернильница и карандаш ждали своего часа в портфеле. Временами я их доставал, раскладывал, а потом снова щелкал блестящим замком. Старший брат Володька учил:
– Самое главное – резинка! Резинку не забудь – двойки стирать!
В семье особых нежностей не разводили, поэтому в школу меня повел он, пятиклассник. Стояла жара. Большой двор бурлил, словно махан в казане. Все перекрикивали друг друга и толкались. Наконец с крыльца выкликнули мою фамилию. Ухватив меня за шкирку, брат потащил меня сквозь толпу. Нас построили по двое и повели внутрь, где оказалось прохладно и пахло краской. Я быстро обсох, намаявшись в толстой вельветке.
«Мама мыла раму» и «два плюс два» стали тем порогом, за которым исчезло детство и началась другая жизнь. Скоро в нашем классе появились второгодники. Один из них – Виталька- носил кличку Дед, верховодил над Кулякиным, которого никто не звал по имени, и Мишкиным Витькой – тощим и хилым. Парты стояли в три ряда, заканчивались вешалкой с крючками на обе стороны. От зимней одежды она становилась похожей на случайно завернувшего сюда мамонта, с боков которого свисали пальтишки, шапки и платки. Туша покоилась на тридцати парах валенок.
После звонка на урок троица протискивалась за вешалку и затихала. Ее, сплющенную и взопревшую, хватало на несколько минут. В тишине вдруг раздавалось мяуканье. Учитель подходил к вешалке с указкой. Погоня между рядами и вокруг кафедры заканчивалась тем, что хулиганов расставляли по углам. Они тяжко вздыхали и строили рожи. В следующий раз, когда им надоедало сидеть смирно, по одному, а то и разом они ползали под партами. Одноклассницы взвизгивали и пинались. До сих пор я испытываю вину: нам было смешно.
На родительские собрания обычно ходил отец, возвращался со спокойной душой. Обо мне классный руководитель Зинаида Григорьевна отзывалась немногословно, всегда одинаково: успевает, смирный, учителя не жалуются. Этого было достаточно, потому что старший сын, Володька, часто прогуливал, тайком покуривал. Однако и я отличился. Подошла весна. В честь Первомая мне выдали десятку. Пришел друг Витька. Мы позвали третьего – Валерку и прямым ходом – в магазин. Наших денег хватило на три поллитровки «Плодово-ягодной», названной «Мулька», и на сто граммов леденцов. Бутылки оттягивали карманы. Ноги несли нас на окраину поселка, где начинался лес. Растительность зеленела, но еще нерешительно, вразнобой. Укромное место оказалось не таким уж и укромным: продувалось резким ветром, земля не просохла, присесть не на что. Валерка глотнул первым, мы последовали за ним. От темного, приторно сладкого вина зашумело в голове. В бутылках оставалось больше половины. «Мулька» долго булькала в горле, наконец закончилась, и мы перевели дыхание. Леденцы лежали у Витьки за пазухой, слиплись, с трудом отклеивались от кулька. По одному леденцу мы все же оторвали. Почти стих ветер, нас приветствовали ветки тополя с крохотными нежными листочками. Валерка сказал:
– А хорошо здесь! Не жарко, как летом и не холодно, как зимой!
– Айда лучше на Урал – позагораем, – предложил Витька
– Солнца нет, – возразил я. – Пошли лучше к Клейну.
Одноклассник Борька Клейн жил недалеко. Он выпучил глаза, которые стали больше, чем очки:
– Грязи-то натащили, грязи!
Стены его комнаты украшали разнообразные рисунки красками и карандашом: Борька имел способности. Он сразу понял, что мы пьяные, и испугался. А нас разбирал смех, потому что Валерка, рассмотрев в углу коробку с кошкой и котятами, пополз к ним на коленках:
– Трусь-трусь-трусь! Куть-куть-куть! Гуль-гуль-гуль!
– Пацаны, домой идите! Сейчас мама придет! Вон она – уже идет! В калитку зашла! Одевайтесь, пока не застукала- упрашивал Борька.
Витьку развезло. Он грохнулся с высокого крыльца, но уже было не смешно: вспомнились родители. Нам казалось, из всех окон смотрят, а если свернуть в степь, то никто не увидит. Смеркалось. Ноги заплетались, подкатывалась тошнота.
Я пришел домой в сумерках, стараясь не шататься и смотреть строго перед собой. Мать поставила перед мной тарелку, сохраняя полное молчание. Я ел долго, оттягивая расплату. Но меня не ругали. Утром отец голосом, не предвещающим ничего хорошего, предупредил:
– Повторишь второй раз – голову оторву и собакам выброшу!
х х х
