Один из режиссеров предусмотрительно привез дореволюционный шейтель – парик, который носила по еврейскому обычаю его бритоголовая бабушка Ханна. Из него-то и сделали прическу Будде, закрепив локоны наверх при помощи костного клея. Камень тоже посадили на клей.
Все было готово, все проверено, хор и шумовой оркестр заняли свои места на еще не освещенной сцене, симфонический заполнил отгороженное пространство перед площадкой. Джангарчи сел у микрофона на венский стул. Это, конечно, не по традиции: сесть он должен был на пятки, но тогда публике его не будет видно. У ног джангарчи примостился человек с микрофоном в руках.
И тут вспыхнул свет. Собравшаяся толпа загудела, закричала «ура!», приветствуя руководителей области и высоких гостей, которые неспешно занимали места на почетной трибуне справа, начальственно помахивая рукой в ответ.
Левую трибуну потихоньку заполнили женщины: большевички со стажем, комсомольские активистки и жены партаппаратчиков.
Гул продолжался, пока гости не расселись наконец на трибуне и не повернули головы к сцене.
На сцену вышел Санджи Каляев, единственный калмык во всей режиссерской бригаде, и объявил по-русски и по-калмыцки название спектакля. Почетные гости зааплодировали. Публика после короткой заминки тоже начала хлопать. Вот сейчас у тех, кто зол на советскую власть, есть возможность без страха бить в ладоши, проклиная ее, пронеслось в голове Чагдара.
Джангарчи ударил по струнам, оркестр домбристов подхватил, усиливая глухой звук одиночного инструмента.
запел хор по-русски.
– Ме-е-ендвт! – глубоким голосом протяжно вторил джангарчи по-калмыцки.
– Мендвт! – дружно откликнулись зрители.
запел джангарчи.
– Так! Так! – закричали из темноты и захлопали.
Джангарчи переждал хлопки и продолжил:
Сильный порыв ветра ударил прямо в сцену, и звук заскрежетал, завыл. Осветительные боксы закачались, по сцене заметались тени, словно это те самые невидимые враги коммунизма проникли на спектакль.
Чагдар, стоявший у края сцены, проверил, как реагирует почетная трибуна. Взгляды руководителей были устремлены поверх сцены, туда, где высился портрет вождя. Полотно то выгибалось внутрь, то обвисало, то шло мелкой рябью в мигающем свете раскачивающихся ламп. Гневного Эрлик-хана, владыку преисподней, царя смерти и справедливости напоминал сейчас товарищ Сталин. Только бы не снесло портрет, ужаснулся Чагдар и побежал за сцену.
закончил джангарчи, и все снова захлопали.
А Чагдар уже вцепился в руководителя административной бригады:
– Товарищ Беккер, срочно! Двух человек на крышу сцены! Пусть страхуют портрет!
