– А также и чувство собственности, – заметил Стивен. – Шейлока он извлек из собственных необъятных карманов. Сын ростовщика и торговца солодом, он и сам был ростовщик и торговец зерном, попридержавший десять мер зерна во время голодных бунтов. Те самые личности разных исповеданий, о которых говорит Четтл{734} Фальстаф и которые засвидетельствовали его безупречность в делах, – они все были, без сомнения, его должники. Он подал в суд{735} на одного из своих собратьев-актеров за несколько мешков солода и взыскивал людского мяса фунт{736} в проценты за всякую занятую деньгу. А как бы еще конюх и помощник суфлера – смотри у Обри{737} – так быстро разбогател? Что бы ни делалось, он со всего имел свой навар. В Шейлоке слышны отзвуки той травли евреев, что разыгралась после того, как Лопеса{738}, лекаря королевы, повесили и четвертовали, а его еврейское сердце, кстати, вырвали из груди, пока пархатый еще дышал; в «Гамлете» и «Макбете» – отзвуки восшествия на престол шотландского философуса{739}, любившего поджаривать ведьм. В «Бесплодных усилиях любви» он потешается над гибелью Великой Армады. Помпезные его хроники плывут на гребне восторгов в духе Мафекинга{740}. Судят ли иезуитов{741} из Уорикшира – тут же привратник поносит теорию двусмысленности. Вернулся ли «Отважный мореход»{742} с Бермудских островов – пишется тут же пьеса, что восхитила Ренана, и в ней – Пэтси Калибан, наш американский кузен. Слащавые сонеты явились вслед за сонетами Сидни. А что до феи Элизабет, или же рыжей Бесс{743}, разгульной девы, вдохновившей «Виндзорских насмешниц», то уж пускай какой-нибудь герр из Неметчины всю жизнь раскапывает глубинные смыслы на дне корзины с грязным бельем.
Что ж, у тебя совсем недурно выходит. Вот только еще подпусти чего-нибудь теологофилологологического. Mingo, minxi, mictum, mingere[117].
– Докажите, что он был еврей, – решился предложить Джон Эглинтон. – Вот ваш декан{744} утверждает, будто он был католик.
– В Германии, – отвечал Стивен, – из него сделали образцового французского лакировщика итальянских скандальных басен.
– Несметноликий{746} человек, – сметливо припомнил мистер Супер. – Кольридж его назвал несметноликим.
Amplius. In societate humana hoc est maxime necessarium ut sit amicitia inter multos[119].{747}
– Святой Фома, – начал Стивен…
– Ora pro nobis[120], – пробурчал Монах Маллиган, опускаясь в кресло. И запричитал с жалобным подвываньем.
– Pogue mahone! Acushla machree![121] Теперь не иначе, пропали мы!{748} Как пить дать пропали!
Все внесли по улыбке.
– Святой Фома, – сказал, улыбаясь, Стивен, – чьи толстопузые тома мне столь приятно почитывать в оригинале, трактует о кровосмесительстве с иной точки зрения, нежели та новая венская школа, о которой говорил мистер Маги. В своей мудрой и своеобычной манере он сближает его со скупостью чувств. Имеется в виду, что, отдавая любовь близкому по крови, тем самым как бы скупятся наделить ею того, кто дальше, но кто, быть может, жаждет ее{749}. Евреи, которым христиане приписывают скупость, больше всех наций привержены к единокровным бракам. Но обвинения эти – по злобе. Те же христианские законы{750}, что дали евреям почву для накопления богатств (ведь им, как и лоллардам, убежищем служили бури{751}), оковали стальными обручами{752} круг их привязанностей. Грех это или добродетель – лишь старый Никтоотец{753} откроет нам в Судный день. Но человек, который так держится за то, что он именует своими правами на то, что он именует себе причитающимся, – он будет цепко держаться и за то, что он именует своими правами на ту, кого он именует своей женой. И пусть никакой окрестный сэр Смайл{754} не пожелает вола его{755}, или жены его, или раба, или рабыни его, или осла его.
– Или ослицы его, – возгласил антифонно Бык Маллиган.
– С нашим любезным Биллом сурово обошлись, – любезно заметил мистер Супер, сама любезность.
– С какой волей?[122] – мягко вмешался Бык Маллиган. – Мы рискуем запутаться.
– Воля к жизни, – пустился в философию Джон Эглинтон, – была волею к смерти для бедной Энн, вдовы Вилла.
– Requiescat![123] – помолился Стивен.
