Странник всё ещё наблюдал, как в лице сидящего напротив медленно стирается напускное спокойствие, порождаемое, наверное, привычкой или каким-то заученным приёмом, после слов, сама горечь которых обличали в их произнесшем некую ущербность, тягу к мерзостям жизни. Всего лишь из-за одного, абсолютно естественного, и, казалось бы, такого тривиального слова, видимое разделилось в сознании созерцавшего и вот уже далекие дни вновь вьявь предстали перед ним, будто и не уходили никуда (как полагают некоторые), с их простодушными радостями. Подстриженный газон в мягких майских сумерках, памятная рощица сирени в Раундтауне, лилово-белая, благоухающие гибкие соглядатаи подглядывают за игрой, но более интересуются шарами, что медленно прокатываются по лужайке или, столкнувшись, замирают. А в отдалении, у сереющей протоки, где временами движется вода в задумчивой ирригации, можешь различить и остальных, как некое благоухающее сестринство: Флоя, Этти, Тайни и их смуглая, такая влекущая (уж не знаю чем) подружка – Наша леди Вишенка, на ухо нацеплена очаровательная парочка их, так восхитительно подчеркивая прохладой терпких ягод неощутимое тепло кожи. Мальчонка лет четырёх-пяти, в бумазее (пора цветения, но порадует добрый очаг, где уж загодя составлены кастрюльки) стоит над протокой в охранительном кольце их девичьих ласковых рук. Он чуть хмурится, точь-в-точь как сейчас этот вот юноша, со слишком, пожалуй, осознанным наслаждением опастностью, но порой непроизвольно поглядывает туда, откуда – из беседочки, в ограде из цветов, следит за ним мать, с лёгкой тенью отстраненности или упрёка (
Приметь этого отца и запечатли. Конец приходит нежданно. Войди в эти предпокои рождения, где собрались научающиеся и вглядись в их лица. Казалось бы, и в помине нет ничего похожего на взбудораженность иль спешку. Тут, скорее, упокоённость опекунства, под стать их роли в этом доме – неусыпный дозор пастухов и ангелов вокруг ясел в Вифлееме посреди оставшейся в далёком прошлом Иудеи. Но, подобно грудящимся грозовым тучам в последний миг пред вспышкой молнии, которые, тяготясь переизбытком влаги, взбухают громоздящимися массами, наполняя небо и землю необоримой бесконечной сонливостью, нависая над иссохшим полем и дремлющими быками, над выгорелой порослью трав и кустарников, за миг до того, как резкий блеск вспорет их центры, чтоб хлынул под раскаты грома ливень из разодраных туч – таким же, точь-в-точь, случилось безудержно мгновенное преображение, едва лишь прозвучало Слово.
К Берку! Взвопил, испуская клич, милорд Стефен и – замелькали сюртуки да пиджаки всех их вслед друг за дружкой, петушок, макака, ипподромный плут, аптечный доктор, аккуратист Цвейт с постоянной ухваткой за головной прибор, тросточки, рапиры, шляпы-панамы и ножны, альпенштоки Зерматта, и всякое прочее, чего только нет. Все тут: и вожатай охочей молодежи, и честной студент. Сиделка Келлен опешила в вестибюле – где ей их утишить! – не может и усмешливый хирург, сходивший по ступеням с новостью об удалении плаценты, цельный фунт, ну, может, милиграмм туда-сюда. Они кличут его. Дверь! Открыта? Ха! И – гурьбой наружу, рванули спринтом, так чешут, только держись – заведение Берка на перекрёстке Шамс и Холлес их финишная черта. Диксон шагает следом и честит их на все заставки, но, ругнувшись, и сам переходит на бег. Цвейт подзадержался с сиделкой, надумал передать доброе слово счастливой матери и младенчику там наверху. Доктор Питание и доктор Покой. А самой-то небось тоже? Палата наблюдения дома Рогена отпечаталась в этой промытой бледности. Их всех уж и след простыл, матерински всепонимающий взгляд поддержки, и уже отойдя, он шепчет себе под нос: мадам, а к тебе-то когда прилетит аист?
Воздух cнаружи обременён дождеросной влагой, небесная эссенция жизни взблескивает на мостовой Дублина под звездосяйным
