Потасканная шлюха в черной плоской соломенной шляпке набекрень, остекленелая в свете дня, скользила безжизненно по набережной навстречу мистеру Блуму. Когда явился дивный облик. О, да. Я сегодня так одинок. В дождливую ночь, в переулке. Зачесалось. У него. Как завидел. Он ее. А тут не ее места. Что она? Надеюсь, она. Эй, сударь! Вам не надо что-нибудь пости. Видела Молли. Засекла меня. С тобой была полная дама в коричневом костюме. У меня сразу весь пыл пропал. Назначали свидание зная что никогда разве что иногда. Так много риска, уж очень близко любимый дом родной.
Заметила меня или нет? При дневном свете жуткое пугало. Лицо как из воска.
Черти бы ее взяли! Ну зачем так, и ей надо жить, как всякому. Отвернись, и все.
В витрине антикварной лавки Лионеля Маркса надменный Генри Лионель Леопольд дорогой Генри Флауэр сосредоточенно мистер Леопольд Блум обозревал облупленные канделябры и фисгармонию с ветхими в червоточинах мехами. Цена бросовая: шесть шиллингов. Можно бы научиться играть.
Дешевка. Пускай она пройдет. Конечно, все дорого, если тебе не требуется.
Это и называется хороший торговец. То заставит купить, что желает сбыть.
Такой вот мне продал шведскую бритву, которой меня побрил. Хотел еще взять за то, что он ее наточил. Ну, прошла. Шесть шиллингов.
От сидра, а может, и от бургонского.
Близ бронзы из близи близ злата из дали звонкими бокалами чокнулись они все, сверкая отважно взорами, перед бронзовой Лидии искусительной розой, последней розою лета, розой Кастилии. Первый Лид, Де, Кау, Кер, Долл пятый: Лидуэлл, Сай Дедал, Боб Каули, Кернан и Большой Бен Доллард.
Тук. Входит юноша в зал «Ормонда» пустой.
Блум смотрел на портрет отважного героя в витрине Лионеля Маркса.
Последние слова Роберта Эммета. Семь последних слов. Мейербера.
– Честные граждане, как и ты.
– Вот-вот, Бен.
– Бокал твой поднимут с нами.
Они подняли.
Динь. Дон.
Ток. Незрячий юноша стоял на пороге. Он не видел бронзы: Не видел злата. Ни Бена ни Боба ни Тома ни Сая ни Джорджа ни кружек ни Ричи ни Пэта. Хи-хи-хи-хи. Не видел ни зги.
Волноблум, сальноблум смотрел на последние слова. Ну, полегоньку.
Пуррр.
Не иначе как бур.
Пффф! Ох. Перр.
Гррамгромгром. Совершенно точно это бургон. Так. Раз-два.
Пурррпупупуррпффф.
Я, значит, загораю на уголку Арбор-хилл с папашей Троем из ДГП[1093], как вдруг откуда-то прет окаянный трубочист и своей метлой аккурат норовит заехать мне в глаз. Оборачиваюсь, чтобы покрыть его как следует, и тут вижу, кто ж это топает по Стони-баттер, не иначе Джо Хайнс.
– Ха, никак Джо, – говорю. – Как живешь-дышишь? Видал, мне этот рассукин трубочист чуть-чуть глаз не высадил?
– Сажа к счастью, – это он мне. – А что это за старый мудила, с которым ты тут?
– Папаша Трои, – говорю, – в полиции служил раньше. Я вот думаю, может, мне привлечь этого очумелого за то, что он создает помехи движению своими метлами да лестницами.
– А чего тебя занесло в эти края? – он мне.
– Так, – говорю, – ерунда. Тут один жулик, бестия, за гарнизонной часовней живет, на углу Чикен-лейн – папаша Трои как раз мне кой-чего шепчет насчет него – наплел, будто у него богатая ферма в графстве Даун, и под этим видом нагреб чертову пропасть чаю и сахару, как бы в рассрочку по три шиллинга в неделю, у одного плюгавого коротышки по прозванию Моше Герцог, вон там, около Хейтсбери-стрит.
– Обрезанный! – замечает Джо.
– Точно, – говорю. – Этак малость с верхушки. Лудильщик по фамилии Герати. Две недели за ним гоняюсь и не могу вытрясти ни пенса.
– Так это и есть твой промысел? – Джо смекает.