- Отбивную и дюжину горячительного, - говорит Гражданин, - так это дело называл старый бандит сэр Джон Бересфорд, ну а теперешние Кромвели это прозвали морской обычай.
Джон Уайз вставляет:
- Обычай, что достойней уничтожить, чем сохранять.
А тот дальше рассказывает, как там выходит судовой инструктор с длинной тростью, размахивается и пошел сдирать шкуру с бедного малого, пока тот не наорется до хрипоты убивают.
- Вот вам славный британский флот, - говорит Гражданин, - который властвует над землей. Эти герои, что никогда не будут рабами, у них единственная наследственная палата на всем Божьем свете, а все земли в руках у дюжины надутых баронов да боровов, ни в чем не смыслящих, кроме псовой охоты. Вот она, их великая империя, которой они так бахвалятся, империя рабов, замордованных и трудом и кнутом.
- Над которой никогда не восходит солнце, - вставляет Джо.
- И вся трагедия в том, - продолжает Гражданин, - что сами они в это верят. Несчастные йеху в это верят.
Веруют во кнута-отца, шкуродера и творца ада на земле, и в Джека-Матроса, сына прохожего, его же зачала Мэри-шлюха от несытого брюха, рожденного для королевского флота, страдавшего под отбивною и дюжиной горячительного, бичеванного, измордованного, и завывавшего аки зверь, и восставшего с койки на третий день по предписаниям, и пришедшего в порт и воссевшего на своей драной заднице, покуда не отдадут приказ и не потрюхает он опять вкалывать ради куска хлеба.
- Но ведь разве, - ввязывается Блум, - дисциплина не везде одинакова? Я хочу сказать, разве у вас не было бы то же самое, если бы вы против силы выставили свою силу?
Ну что я вам говорил? Не пить мне этого портера, если он и до последнего издыхания не будет вам доказывать, что черное это белое.
- Мы выставим силу против силы, - говорит Гражданин. - У нас есть великая Ирландия за океаном. Их выгнали из родного дома и родной страны в черном сорок седьмом году. Их глинобитные лачуги и придорожные хижины сровняли с землей, а в "Таймсе" радостно возвещали трусливым саксам, что скоро в Ирландии останется не больше ирландцев, чем краснокожих в Америке. Паша турецкий, и тот прислал нам какие-то пиастры. Но саксы нарочно старались задушить голодом нацию, и хоть земля уродила вдосталь, британские гиены подчистую скупали все и продавали в Рио-де-Жанейро. Крестьян наших они гнали толпами! Двадцать тысяч из них распростились с жизнью на борту плавучих гробов. Но те, что достигли земли свободных, не позабыли земли рабства. Они еще вернутся и отомстят, это вам не мокрые курицы, сыны Гранунл, заступники Кетлин-ни-Хулихан.
- Совершенно справедливо, - снова Блум за свое, - но я-то имел в виду...
- Да мы уж давно этого ждем, Гражданин, - Нед вставляет. - Еще с тех пор, как бедная старушка нам говорила, что французы у наших берегов, с тех пор, как они высаживались в Киллале.
- Верно, - говорит Джон Уайз. - Мы сражались за Стюартов, а они предали нас, с головой выдали вильямитам. А вспомните Лимерик и нарушение договора на камне. Наши лучшие люди проливали кровь за Францию и Испанию, дикие гуси. Одна битва при Фонтенуа чего стоит! А Сарсфилд, а О'Доннелл, герцог Тетуанский в Испании, а Улисс Браун из Камуса, фельдмаршал в войсках Марии Терезии. Но что мы хоть когда-нибудь получили за это?
- Французы! - фыркает Гражданин. - Компашка учителей танцев! Как будто сами не знаете. Для Ирландии цена им всегда была грош ломаный. А нынче они из кожи лезут, устраивают entente cordiale [сердечное согласие (франц.)] с коварным Альбионом, вроде обедов Тэй Пэя. Первые смутьяны Европы, и всегда ими были!
- Conspuez les Francais [презирайте французов (франц.)], - говорит Ленехан, прибирая к рукам кружечку пива.
- А взять пруссаков и ганноверцев, - Джо поддакивает, - мало, что ли, у нас сидело этих бастардов-колбасников на троне, от курфюрста Георга до этого немчика и старой суки со вспученным брюхом, что околела недавно?
И, убей бог, мы все там полегли со смеху, как он изобразил нам про эту старушку Вик в розовых очках, мол, что ни вечер, она в своем королевском дворце глушит нектар и амброзию кувшинами, а как упьется до поросячьего визга, тут ее кучер загребает в охапку и плюхает как мешок в постель, а она его дергает за баки да распевает допотопные песенки про Эрен на Рейне и приди туда, где выпивка дешевле.
- Ну что ж! - говорит Дж.Дж. - Зато теперь у нас Эдуард-миротворец.
- Сказки для дураков, - ему Гражданин на это. - У этого кобеля заботы не мир наводить, а триппер не подхватить. Эдуард Гвельф-Веттин!
- А что вы скажете, - Джо ярится, - про этих святош, ирландских попов и епископов, которые разукрасили его покои в Мануте скаковыми эмблемами его Поганского то бишь Британского Величества да картинками всех лошадей, на которых его жокеи ездят? Как же, граф Дублинский.
- Туда б еще картинки всех баб, на которых он сам поездил, - предлагает малыш Олф.
На это Дж.Дж. солидно:
- Их преосвященства были вынуждены отказаться от этой идеи за недостатком места.
- Еще одну сделаешь, Гражданин? - Джо спрашивает.
- О да, сэр, - тот ему.
- Ну, а ты? - это Джо мне.
