Следующей на телефоне была ее подруга, и Мария Ньевес немного успокоилась. «Ману, это Нуну, твоя подруга. А ты уже и забыла, негодяйка?» Мануэла была словно на седьмом небе от счастья, буквально стрекоча в трубку. «Эй, дослушай все до конца, я планирую с тобой пересечься. Тебя ведь тоже позвали на Улицу 17?» Нуну недовольно поморщилась и представила, как Ману своими смуглыми пальцами набирает заветную комбинацию цифр, ругаясь от того, что ее совершенный, только что нанесенный маникюр, портится от соприкосновения с клавиатурой телефона. Она такая милая, эта Нуну. У нее темная кожа, светлого шоколадного оттенка, черные глаза, похожие на спелые сливы, с большими белками, огромные ресницы и губы. И вообще, как будто она состоит только из всего большого, упругого, плотного и манящего. Вроде бы ее родители из Никарагуа, но кто знает. Может, вообще с Кубы?
Нуну оставалась в приюте до тех пор, пока не выросла, а потом получила маленькую квартиру, где и живет сейчас. Кем только она ни была – и разносчицей еды, и библиотекаршей, и даже горничной в псевдояпонском кафе (платье на ней, кстати, сидело великолепно), пока наконец-то не начала исполнять реггетон, и сейчас она уже может похвастаться тем, что стала известна широкому слушателю. Ах, вот бы и ей повезло, подумала Ману! Но, к сожалению, ни одна сторона жизни у нее не складывалась – ни личная, ни карьерная. Хватало только на то, чтобы покупать себе платья для инстаграма и фотографироваться, думая о славе популярного блогера. Но жизнь проходит незаметно, а тут еще и мать Анхела…
– Зато у меня есть мотоцикл! – вспомнила Ману и посмотрела на то, как он, поблескивая новенькими боками, стоит и греется в лучах солнца. Ура, теперь ей есть чего показать всем этим чопорным монахиням. Правда, как же она ненавидит монастыри и все, что с этим связано – кресты, иконы, четки, мерные слова молитв и звуки литургии. А все потому, что она видела ЕЕ, склонившуюся над ней, как будто так и надо, как будто нет в этом ничего такого. Подумаешь, скелет в черном одеянии, разговаривающий причем. Что она тогда произнесла?
Ману закрыла глаза и представила эту нехитрую на первый взгляд сценку, какую она запросто могла бы вычитать хоть у Лавкрафта. «Ага, ужас объял меня, как он любит писать – прямо без пояснений», – усмехнулась она и тотчас задрожала.
Был яркий летний день. Солнечные зайчики прятались в траве, и Ману их искала. Нуну ушла куда-то по своим делам, причем Мария Ньевес, уже взрослая, не могла бы сказать, куда именно – как память отшибло. Монахини сновали туда-сюда во дворе, взметывая пыль широкими одеяниями, похожие на больших мрачных птиц. Бил одинокий колокол, который, должно быть, сейчас играет по какому-то важному случаю. Наверное, мать Луиса наверху, чопорная англичанка с высокими скулами и белокурыми волосами, учившаяся в консерватории, гордится тем звуком, что издают ее подопечные. Она так старалась выучиться, даже приглашала звонаря из мужского монастыря, о чем шушукались сестры на трапезе. Говорили, что Луиса потеряла голову от музыки и любви. Впрочем, вела она себя прилично, если не считать того, что временами пританцовывала от какой-то нечаянно пришедшей мысли. А еще любила физкультуру. А еще… сегодня творится что-то странное, подумала Мария Ньевес.
Она даже перестала грызть цветок, найденный вблизи дороги, очередной сорняк, который надо будет прополоть скучной и унылой, как кладбищенский погост, сестре Марии Креста. Она такая толстая, вздохнула Ману и представила себе ее второй подбородок и заплывшие глаза. Видимо, ее крест – это обжорство. Но тут недавно она видела какой-то другой крест, деревянный, принесенный из плотницкой мастерской – для чего бы он потребовался? В алтаре не было необходимости в новых украшениях, дай Бог каждому храму такой красивый алтарь, как у нас.
Интересно… Сестра, теперь уже мать, Анхела промелькнула мимо, на ее лице изображалась самая глубокая скорбь, какую только можно было представить. Она не плакала, нет, но ее глаза, казалось, не видели, что творится прямо перед ними, а волосы выбились из-под апостолицы.
– Мать Анхела! Куда вы идете? – Молчание было ответом Марии Ньевес.
– Ну не хотите, ну и ладно, я сама поиграю, – буркнула она.
– Извини, Ману, – растащив губы в неискренней и печальной улыбке, сказала сестра Анхела, поправляя крест на груди. – Там Пилар. Она…
И ее опять захватили рыдания. Такое ощущение, что из нее как будто что-то рвется наружу, подумала Нуну. Интересно, это может быть демоном? Ману очень хотелось увидеть когда-нибудь экзорцизм.
