В своей автобиографической книге один из самых известных канадских писателей с пронзительным лиризмом и юмором рассказывает об улице своего детства, где во время второй мировой войны росли и взрослели он и его друзья, потомки еврейских иммигрантов из разных стран Европы.
— Почему ты хочешь поступить в университет? — спросил меня консультант колледжа.
Я, не раздумывая, брякнул:
— Доктором хочу стать, потому, наверное.
Доктором.
В один прекрасный день нас безжалостно извлекали из колыбелек и подгузников и, отдраив, отправляли в детский сад. И мы, сами того не ведая, поступали в подготовительное медицинское училище. В школу принимали с шести лет, но матери — между ними шло жестокое соревнование — волоком, как четырехлетки ни упирались, тащили их и записывали в школу, утверждая:
— Он мал для своих лет.
— Попрошу метрику.
— Она пропала при пожаре.
Главным на улице Св. Урбана считалось стартовать первым. Наши матери читали нам рассказы из «Лайфа» о прыщавых, подслеповатых недорослях — они уже в 14 лет оканчивали Гарвардский университет или забивали ученостью профессоров Массачусетсского технологического. Если тебя заставали, когда ты — не дай Бог — читал комиксы или слушал детские передачи, подзатыльник тебе был обеспечен. Знать на память счет баскетбольного матча или непристойные стишки нам было не положено. А положено расширять словарный запас при помощи «Ридерз дайджест» и черпать вдохновение в биографиях врачей пера Поля де Крайфа [1]. Если из тебя не вышел врач, предполагалось, что в зубодеры ты уж как-никак пробьешься. Превыше отметок ценилось, на каком месте в классе ты по успеваемости.
Однажды в ветреный день я пришел домой продрогший, с горящими от мороза ушами и донельзя гордый собой.
— Мама, я занял второе место!
— А позволено ли будет спросить, кто занял первое?
Сынок миссис Клингер, увы!
И тут же зазвонил телефон.
— Да, да, миссис Клингер, — сказала мама, — поздравляю, поздравляю, а что глазник сказал о вашей Риве, бедная девочка, у нее же будут комплексы, и смогут ли они еще выправить ее косоглазие…
Хедер вызывал смешанные чувства. Хмурым, раздражительным учителям, преподававшим нам иврит, платили мало. И они драли нас за уши и били линейкой по рукам. Детей они не любили. Зато девушки, которые ведали нашим обучением на английском, были премилые, окрыляюще современные, их заботило наше будущее. Они рассказывали нам об El Campesino [2], о том, что Джону Стейнбеку следует верить, и читали нам речь Сакко в суде. Если у кого-нибудь из незамужних учительниц помоложе утром был усталый вид, мы перемигивались: мол, знаем-знаем, чем она занималась ночью. Не исключено, что и с солдатом. Нагишом.
Из хедера я перешел в учебное заведение, которое впредь в рассказах и воспоминаниях буду именовать Флетчерсфилдской средней школой. Флетчерсфилдская средняя школа была подведомственна Монреальскому протестантскому школьному совету, тем не менее учились в ней чуть не сплошь одни евреи. Школа эта в нашем округе была овеяна легендами. Кто только в ней не учился! Самый знаменитый картежник Канады. Шпион, выведавший секрет атомной бомбы. Парни, воевавшие против фашистов в Испании. Врачи — чудо-целители и адвокаты-златоусты. Боксеры. Сионисты, воевавшие в Палестине. Всех их, как и меня, наставляли быть стойкими, храбрыми, мужественными и — и прежде всего:
Работать упорно.
Вкладывать всю душу в дело.
Играть по правилам.
Так, как тебя учили во Флетчерсфилде.
Мы снова и снова занимали первое место по успеваемости среди младших классов провинции Квебек. Тем из нас, кто сочувствовал коммунистам, это было не по душе: они считали, что мы точно такие же, как все; те же, а их было большинство, кто знал, что испокон веку еврейский мальчик — это что-то особенное, ежегодно закатывали по такому случаю пир горой. Наш класс в ФСШ, комната 41, мог похвастать редкой удачей: в нем учился доподлинный гой, настоящий белый протестант. Югославов и болгар — а они были ребята продувные и ни в чем нам не уступали — мы в расчет не брали: их расползшиеся от картошки мамаши точно так же восседали на школьных концертах, до того туго затянутые, что корсеты на них чуть не лопались, их папаши точно так же щеголяли в франтовских соломенных шляпах и ругались на родном языке. Звали нашего личного белого американского англосакса протестантского вероисповедания Уилан, и был он само совершенство. Натуральный блондин, с самыми что ни на есть голубыми глазами, он имел привычку сидеть, разинув рот. Он был создан для хоккея, рожден для бейсбола. Ученики других классов нам завидовали, приходили поглазеть на него, порасспросить его. Уилан, как и следовало ожидать, особыми способностями не отличался, и тем не менее его присутствие придавало классной комнате 41 некий шик, а его, видит Бог, нам недоставало, и мы, чтобы Уилан переходил с нами из класса в класс, строчили за него сочинения, подсовывали ему шпаргалки на экзаменах. Мы невероятно гордились Уиланом.