Я вышел из комнаты, решив сходить поужинать, а он еще хохотал.
Ресторан, на первом этаже гостиницы, был переполнен. Дверь его, с толстою медной трубой вместо ручки, закрыта. За стеклом маячил швейцар, старик в фуражке с галунами, тоже вроде бы медными. А по эту сторону – суетилась по-воробьиному стайка парней и девиц.
Парни – в джинсах, девицы – с выбеленными перекисью водорода волосами, больше в них ничего приметного не было.
Швейцар за стеклом скрестил руки, показывая мне: все занято. И я вышел на улицу.
Кажется, туман разгулялся не на шутку: смутно маячили в нем темными оплывами несколько такси, дожидавшиеся пассажиров, а деревьев напротив гостиницы, там, где был бульвар, совсем не разглядеть – лишь какие-то неясные черные промельки вместо них. Дышать стало трудно: мешал привкус чего-то сырого, несвежего во рту, будто вместе с туманом поднялись с земли мусор и гниль, скопившиеся за много дней.
Я вернулся к ресторану. Приготовив заранее, показал швейцару рублевку, чуть приподняв ее из нагрудного кармашка пиджака так, чтоб видел только он один.
И старик тут же распахнул передо мной дверь, оборвав защебетавших было парней и девиц:
– Столик заказанный – не видите?
Что они могли видеть?..
Но таким догадливым оказался не я один: по стенкам, а то и в проходах между столиками стояло еще человек десять. Скатерти были нечистые, и на них всюду валялись огрызки, скомканные бумажные салфетки. Наяривал джаз, будто стараясь громом музыки прикрыть неприличие того, что свершалось в зале.
И я невольно задал себе нелепый, но такой естественный вопрос, в редкую поездку он не придет на ум:
«Зачем я здесь? Зачем мне это все надо?..» И быстро прошел к буфету, попросил два бутерброда и сто пятьдесят водки.
У стойки ждали официантки с чеками и пустыми графинчиками в руках, но буфетчица, молодая еще, быстрая в движеньях женщина, взглянув на меня, спросила:
– С чем – бутербродов?
– Все равно.
Она отпустила мне без очереди.
Официантки ушли, буфетчица, облокотившись о стойку, сказала:
– Самые вкусные бутерброды – с белужьим боком.
Только я его без хлеба люблю есть.
Глаза у нее были карие, круглые, грустные, как у теленка. Я промолчал.
– Что же одни вы? И спешите, – опять заговорила она. – На свидание?
– Если бы!..
– Но разве не сами мы виноваты в том, что одни? – спросила она, как бы раздумывая. – Я всегда говорю в таких случаях: ищи свою вину, найдешь – и тебе легче станет. Правда?
– А я всегда замечал: работа у буфетной стойки располагает человека к мыслям глубоким, философским.
Она рассмеялась неожиданно громко, и круглые глаза ее стали плутоватыми.
– Это вы правы!.. А что? Сегодня здесь, а завтра!.. – она махнула рукой. – Поневоле о вечности задумаешься… Хотите еще водочки? За счет фирмы, не смущайтесь! Глядишь, когда-нибудь и передачку принесете.
Тут уж и я рассмеялся.
– Нет уж, давайте наличными. А передачи я другой буду носить.
Я выпил еще. В животе потеплело, и я стал искать свою вину. Представился Долгов, такой одинокий перед своим ящиком пива… А я его даже с собой не позвал.
Попрощался с буфетчицей, – она уже занята была с очередною официанткой и, кажется, не расслышала моих слов, – пошел в номер.
За это время ящик на полу почти совсем опустел, лицо Долгова побагровело, еще больше стало в нем мяса, и казалось: пиво сейчас хлынет у него из ушей.
– Пришли? – пробурчал он обиженно, увидев меня.
«Ото! Уже – на «вы»… Сдвиги», – отметил я про себя. А он между тем тоже подвалил к стадии философической, почти неизбежной в каждой пьянке. Бубнил:
– Люди!.. Хуже кроликов.
– О чем вы?
– Только остались вдвоем на минуту и уже перецапались.
– Ах вот что!.. Это я виноват, наверно… А кроликито здесь при чем?
– Ненавижу! – сказал он истово, – Самые мерзкие твари!
– Да почему же? Кролики? Тихие, мирные кролики?
– Тихие? Мирные? – переспросил он угрожающе, и его передернуло даже. – Половые извращенцы! – вот они кто.
– Кто-кто?
– А вы не смейтесь! Попробуйте посадить в клетку двух самцов, и тут же – мигом! – один другого – как бы это сказать? – кастрирует, вот что! Мигом! Вырвет – все, напрочь!
– Да что вы! Разве возможно?..
– Уж я-то знаю, поверьте, – мрачно заключил он. – А мы, человеки, – еще хуже.
Я не знал, что мне делать: смеяться, успокаивать его?
На всякий случай спросил:
– Откуда ж вы все это знаете?
– А-а!.. У меня ж их дома сто штук… Это сейчас – сто, а бывало и по двести, по триста. Но больше ста трудно: уходу много.
– Сто штук?
Он не понял моего удивления.
– Так вить и так, считай, цельная ферма… Вы разве не видели, на даче-то? – на веранде и в сарае…
Только тут я сообразил: вот почему он мне тогда парадную дверь открывал – «как почетному гостю», и дальше кухни – никуда: чтоб не видел!.. А теперь спьяну забыл об этом. Или уже за своего числит? Ну, конечно! И это письмо корсаковское под занавес: я тебе письмецо, а ты обо мне в газетке тиснешь – так?
Неужели так?.. А Долгов все бубнил о кроликах:
– Я с ними борюсь насмерть, кто кого! Или они меня переплодят, или я их перережу. Ох, плодовитые стервы: кажинный месяц, считай, у кажинной матки
– приплод: семь-восемь штук, а то и десяток.
