В венском подземном переходе у площади Карла я наткнулся на писателя Ансельма Глюка, который позавидовал моей предстоящей третьей поездке в Россию. Но он признался, что к его зависти примешивался страх. Он был еще незадолго до развала Советского Союза в Москве и уже тогда ужасно боялся. Оказывается, его развели на поездке в такси. О подобном меня уже предупреждали. Поэтому я никогда не пользовался в России такси. У нас всегда был четко определенный маршрут, и мы не получали никаких осложнений.
При всех своих страхах Ансельм Глюк был смелее меня, обычно лишь старавшегося предугадать все возможные риски. Все же, когда он услышал историю о том, как Вольф и я разъезжали поздно ночью в московском метро, он пожурил нас за это словно азартных игроков. На подобный отчаянный шаг он не решился бы никогда.
Ансельм Глюк был неудачником, несмотря на то, что он издал несколько своих книг в крупном франкфуртском издательстве, ни одна из них не была особенно замечена критикой. Он всегда действовал осторожно и аполитично, без каких-нибудь безумных заскоков. Я часто встречал его в одной социальной рыгаловке, ставшей прибежищем одному моему боснийскому другу, который никак не мог оправиться от последствий страшной ножевой раны. Он вмешался в драку между двумя проститутками и получил удар сажалом прямо в срамное место от их жестокого сутенера. Такой хорошо одетый, приличный господин как Ансельм мог бы обретаться и в более приличных местах. Но это уже его личное дело.
В результате Второй мировой войны в России на протяжении десятилетий наблюдалось преобладание женского населения над мужским. В этом отчасти была вина германского Вермахта. Если бы я был представителем военного поколения, я вряд ли смог бы избавиться от связанного с этим чувства вины перед русскими женщинами.
Но западный человек все равно остается здесь чужим, а русские женщины традиционно относятся к иностранцам скептически.
Москва, вечер, половина седьмого. В шесть часов я должен был быть на станции метро «Баррикадная», но я заблудился по дороге в лабиринте переходов. Во всем были виноваты эти русские буквы.
Вот телефонная будка. Мне надо разменять десять рублей, но вместо этого я получаю входной билет в зоопарк. У меня даже не хватило мужества протестовать, потому что однажды я уже менял здесь бабки. Это была касса зоопарка. Я был снаружи даже несчастней зверей внутри. Я пересек улицу, хотя теперь уже точно знал, где мое место.
К чему эта сумасшедшая цивилизация? Я купил в киоске какую-то фигню, чтобы добыть мелочь, и позвонил.
— Какой же ты мудак, Гюнтер! — рассердилась Татьяна. — Мы напрасно прождали тебя с сыном почти целый час!
— ОК! Прошу прощения, я сейчас приеду, в половине восьмого я уже буду у вас…
Она еще раз подробно объяснила, как ехать.
Район Ясенево, там, где в роще расположен отель КГБ. Редакторша крупного московского литературного журнала жила в спальном районе среди бетонных высоток.
Сына не было дома.
Мне потребовалось полчаса, чтобы добраться. В этот раз мне удалось пересесть в нужном месте. До этого я вышел не там, где следовало, и застрял в человеческой пробке.
Таня явно обрадовалась моему приезду, хотя ей и пришлось ждать меня дважды. В квартире мы были одни. Это был довольно просторный флэт с двумя балконами. Гостиная была буквально набита книгами. Таня была интеллектуалкой. Раньше ей явно жилось не хуево, но теперь тираж журнала значительно сократился. Новое русское правительство больше не занималось распространением литературы. О прежнем тираже в 40.000 экземпляров теперь можно было только мечтать.
Сначала она принесла немного жорева — салаты и сыр. Затем мы перебрались в кухню пить чай и немецкое вино.
— Ах, Гюнтер, я превращаюсь в алкоголичку, — пожаловалась она.
Наверное, нужно было принести водку… Но, возможно, нет, потому что тогда мы нажрались бы в задницу и бессмысленно отрубились, в то время, как мне хотелось чего-то еще. Тане было 42 года. Седые прямые волосы. Стройная. Немного высохшее лицо. Опухшие губы. Она говорила быстро и часто с горькой иронией — злая на язык интеллектуалка, прекрасно владеющая немецким.
У нее были друзья в Германии, и она показала мне их фотографии. Потом она рассказала мне о каком-то америкосе, который прожил у нее четыре дня и влюбился, о чем она узнала уже позже, когда он стал присылать ей посылки со шмотками на адрес редакции.
— Представляешь, Гюнтер, он влюбился, а я этого даже не заметила!
Я этого не заметила… — сказала она, сокрушенно тряся головой.
Я его понимал, если признаешься сразу, то женщины насрут тебе в душу, поэтому всегда выгоднее до поры до времени скрывать свои чувства, оставаясь молчаливым поклонником. Кроме ее сына у нее жил еще 24 летний немецкий студент-картограф, рисовавший маршруты общественного транспорта, молодой гомодрил, который почему-то спал в ее комнате.
— Ты анти-социальный тип, Гюнтер…
Это была констатация факта, поэтому я не возражал.