Сегодня в России все происходит стремительно, все перевернулось. Если раньше ценилось образование, то теперь всем правила беспринципность и хитрожопость. Огромное государство боролось за свое выживание. Когда меня спрашивали в Вене о моих впечатлениях от поездок сюда, я всегда отвечал:
— Охуенно! Невъебенно! Пиздато!
После моей первой поездки, когда я потерял свои последние волосы и часть зубов, я все свалил на радиоактивное заражение. Странным было лишь то, что на русских радиация не действовала. Хотя Игорь Трихомонозов, служивший в армии в Казахстане недалеко от космодрома, уже в 23 годы остался полностью лысым.
Мы прибыли в Питер мокрым сентябрьским утром. Вокзал был относительно чистым и напоминал Швейцарию. Здесь снова была Европа. Москва была мегаполисом, подобным Нью-Йорку, Каиру, Мексико-Сити или Калькутте. Она была русским городом, а Петербург европейским. Он был построен западными архитекторами. В Москве была сосредоточена финансовая мощь, там заключались все сделки.
Мы смотрели на окрестные дома, куря сигареты, но утренняя прохлада снова загнала нас вовнутрь вокзала. Сесть было негде. Мы расположились прямо на полу и достали пиво.
Уборщик мыл пол, управляя поломоечной машиной. Другой давал ему указания. Из перехода метро вынырнул заспанный бомж, но тут же был загнан обратно появившемся невесть откуда ментом.
— Надо было дать ему пару рублей, — сказал я.
Вольф ничего не ответил. Он всегда думал лишь о собственной шкуре. На человеческие страдания ему было явно насрать.
Было раннее утро. Мы плутали в поисках Пушкинской. Ориентиром служил проходной двор от вокзала, заканчивающийся тупиком с горами мусора.
— В это время все художники еще спят, — сказал я. — Здесь пока нечего ловить. Это голяк. Раньше одиннадцати здесь никто не встает.
Мы сидели в маленьком парке перед памятником Пушкину. Улица называлась Пушкинская и была второй улицей от вокзала. Сквот художников находился в доме номер 10. Я натянул себе куртку на уши. Вольф был одет в мою военную телогрейку. Она ему шла. Он хотел, чтобы я ему ее подарил. Он донимал меня своими просьбами. Я завидовал его молодости, которую подчеркивала моя телогрейка. Молодость для меня связана со стройностью.
Одна моя знакомая, которая была на двадцать лет младше, заметила еще лет пять назад, что у меня тело, как у старика. От чрезмерных пивных возлияний и бесконтрольного пожирания хлеба и колбасы я давно уже отрастил себе огромное пузо. Поначалу живот меня не беспокоил, я пытался его игнорировать.
Вольф что-то бросил ходившей в поисках пищи вороне. Однажды я спросил у него, кем бы он хотел быть, если бы был животным. Его ответ совпал с моим предположением — птицей.
Парочка юных обсосов присела на противоположную лавку. Тощая гопница с оранжевыми патлами, возможно, панкуша, и ее субтильный друг. Чувак вешал ей на уши какую-то байду, периодически гнусновато хихикая. Время шло. В десять часов мы сделали вылазку в поисках штаба сквотированного дома.
Перед закрытой дверью офиса уже ошивались два ободранных мудака. Неожиданно появилась какая-то коротко стриженная пизда. Это была Марина Колдобская — помощница главаря. Сам Сергей Ковальский находился на каком-то семинаре в Словении. Колдобская тоже собиралась валить за бугор.
Словно толстые резиновые шланги они вовсю сосали заграничные гранты, тогда как остальные художники мыкали горе. Она выдала нам ключ от мастерской отсутствующего немецкого живописца, поручив своему шнырю нас проводить. Я подарил ей несколько номеров моего журнала.
Шнырь выдал мне спальный мешок и пожелал приятного времяпровождения. Мастерская состояла из прихожей, комнаты, сральника с ведром для слива и кухни. В кухне стояла поебаная старая тахта и стол. В комнате имелось два стула. В углу стояли подрамники. Два окна выходили во двор. Внизу был полулегальный бар, в котором иногда проходили концерты.
Кухня немца была увешана плакатами, картинами и прочей хуйней. В Питере Вольф забил хуй на свои дневники. Он был очарован городом.
— Мы будем спать на тахте по очереди. Сегодня ты, завтра — я. А другой будет спать на двери.
Снятую с петель дверь я обнаружил в комнате. В помещении было зябко. Время от времени прекращалась подача электричества — городские власти отключали художников Пушкинской от света. Мэр города Собчак бесстыже спекулировал объектами недвижимости в центре, наживая себе миллиардное состояние.
Я часто думал о Тане. Она увековечилась во мне. Я чувствовал потерю так, словно она была мне сестрой или братом. Лежа то на тахте, то на двери, я часто вспоминал проведенные с нею часы, массируя при этом мой похотливый отросток, чтобы кончать в кулак снова и снова.
Холода становились все ощутимей. Ночи на Пушкинской были ужасны. Только тот, кто спал на тахте, мог спокойно дотянуть до утра. У Вольфа было преимущество, он захватил с собою из дома хороший спальный мешок. Он был экипирован значительно лучше, чем я.
