После четырнадцати дней тяжелейших попоек с редакторами, литераторами, художниками и прочими деятелями культуры, мы оставили Москву.
Маленькая девочка в купе не захотела лежать напротив меня на верхней полке, поменявшись местами с матерью. У меня был опустившийся вид. Без своего пиратского платка я был похож на Хрущева. В полутьме вагона вид подобного головореза наводил на ребенка ужас.
В Москве мы побывали на презентации книги Санчука, организованной Ларисой. После ежедневных возлияний даже зеленый чай по утрам не помогал при ликвидации похмельных синдромов от пива и водки. Это был мой третий визит в Россию. В первой поездке я не просыхал, во второй пил сдержанно, в третьей снова сорвался. Во всем были виноваты ебаные художники.
Покидая Москву, я выбрал неверный путь к спасению. В Питере все оказалось куда плачевней. Для моей переводчицы Вельмы Кишлер прибавилось много работы. В Москве мы собрали огромное количество текстов. Теперь ей было необходимо это обработать, чтобы я смог все прочитать. Я посвятил себя новейшей литературе, взвалив на себя миссию мирового масштаба.
Мне очень хотелось съездить в Новосибирск. Елена из Новосибирска, делившая со мной мой московский матрас, звала меня с собой. Ей вторил Виктор Санчук:
— Для западного человека Новосибирск гораздо интересней Питера.
Там творятся самые мрачные беспределы, там беспросветно бухают и больше ничего другого не делают, потому что на все другое уже не хватает времени.
При этом Елена уехала на поезде, а не на самолете, летать на котором я боялся. Два с половиной дня по бескрайним просторам Сибири, а затем отдых с ней и ее дочуркой на берегу великой Оби. Я отказался от всего этого как последний поц.
— Ты бы защитил ее на обратном пути в Москву, когда она будет возвращаться с деньгами от проданной квартиры, — сказала мне Вельма.
Елена опасалась, что на нее может напасть чеченская мафия. Я уже знал, что русские во всем обвиняют чеченов. Генерал Лебедь мог бы положить конец чеченскому конфликту, но ему вряд ли дадут это сделать, потому что в российской верхушке не любят талантливых и конструктивных людей.
Мы подкатили к Питеру солнечным утром. Вельма решительно отнекивалась от навязчивых предложений стаи бомбил и таксеров, предлагавших свои услуги прибывающим из Москвы пассажирам. Она жила почти рядом. Однако наш багаж был ужасно тяжелым. В этот раз я взял с собой военный рюкзак, который оказался теперь набитым манускриптами и книгами. Я ощущал себя литературным генералом.
В квартире Вельмы на улице Марата нас встретил сосущий бутылку пива рыжеволосый мерзавец, представившийся художником. Он включился, словно магнитофон, и пропиздел целый час. В итоге он предложил отдать мне свой ключ от квартиры, полагая, что он мне понадобится. Но Вельма сказала, что в этом нет необходимости.
Таким образом, на все десять дней моего пребывания в Питере я остался без ключа. Это была катастрофа. Зависнуть у Наташи я не мог, ее не было в городе. Она свалила на дачу, сдав квартиру таджикам с соседнего Кузнечного рынка. Это было логично, Наташе и ее пьющему мужу нужны были бабки.
Я думаю, что было большой ошибкой рассказать переводчице о том, как в Вене перед отъездом я забыл вынуть ключ из двери своей квартиры, и теперь опасался, что за время моего отсутствия ее могли обнести.
Моя паника передалась ей, и она не захотела давать мне доступ к своей петербургской квартире. Кроме того, она еще не забыла, как я устроил потоп в подмосковных ебенях, затопив картины художника. Она боялась доверять ключ распиздяю. С одной стороны это было понятно.
С другой стороны — нет. Ведь у нее ничего нельзя было спиздить или сломать. Все находилось в полуразрушенном запущенном состоянии, почти как на Пушкинской, кроме того, в квартире не имелось никаких ценных вещей. Наверно, мне нужно было поселиться в сквоте на Пушкинской. Я хорошо был знаком с Петром Охтой, одним из вождей художественной коммуны.
Я шел через двор, там ссала как раз какая-то баба, здесь это было в порядке вещей. Петр не удивился моему появлению. Мы пыхнули. Гриша-иконописец повел меня показывать свои картины. Уже семь лет он проживал здесь. Я был потрясен! Это был Рублев современности. Гриша надрывно кашлял. Он мог умереть здесь от голода и холода. Но деньги у него были. Приехавшие при мне фирмачи покупали у него иконы. Гриша явно ожидал от меня того же.
В России почему-то считали, что все иностранцы богаты. В Москве мне часто приходилось финансировать общее дело — бухло и жорево.
Время от времени я наведывался в квартиру Наташи. Во время моего второго прихода открывший мне дверь узкоглазый аксакал радушно предложил мне войти, но, увидев у него за спиной толпу обдолбаных таджиков, я благоразумно убежал.
В Питере было дохуя финнов, там для них все было дешево. Первый муж Наташи был скандинавом. Она показывала мне фотографии десятилетней давности — прекрасная русская девушка рядом с обезображенным карциномой пожилым шведом. На даче явно было кайфово.
