Описав увиденное в блокноте в общих чертах, я отправился в экспедицию двух чувств. Я хотел потрогать и понюхать дом. Еще десять лет назад я понял, что мир открывается больше, если использовать все пять чувств. До этого я недооценивал осязание и обоняние за счет прочих ощущений.
Засек время на пульсомере – 18.20.
В полседьмого он пойдет играть с Рейно.
Я пустился бежать. Движения были легкими и упругими, как у Ристо Улмала.[15] Я вспомнил его интервью в журнале «Бег». По мнению Улмала, легкого шага добивается лишь тот, у кого ясная цель. Силы его высказывания, на мой взгляд, вовсе не убудет оттого, что он не принес Финляндии медалей в международных соревнованиях. Мы с Улмала бегаем не для страны, а для себя.
Оксанен попался мне навстречу на узкой грунтовой дорожке недалеко от Маунуннева. Натянув на голову капюшон, я рванул что было сил, так что вряд ли он меня узнал.
Последние двести метров я прошел бодрым шагом, представляя, какой она будет, моя новая дорога домой.
Вот я возвращаюсь из магазина с пакетом и с Сини, Хелена машет нам из окна кухни, на часах полпятого. Мы готовим ужин, на этот раз Хелена помогает мне кашеварить, потом идем в огород, вспоминаем то далекое время, когда вся наша жизнь шла наперекосяк, смеемся, я целую Хелену в шею, губами пощипываю за ухо, читая в ее глазах обещание более длинного, чем обычно, вечера.
Войдя во двор, я тут же приник к стене.
Понюхал ее.
Так пахнет дерево и опилки.
Так пахнет детство.
Где-то там наколоты дрова, напилены бревна, а они сидят себе на чурбаках, на траве перед ними кофе, в глазах надежда, позади война, впереди взрослая жизнь.
Я вошел в их жизнь.
Вот Тайсто и Марта направляются в сауну. На Марте длинная ночная сорочка, на Тайсто галифе и клетчатая рубашка. Влажная трава щекочет босые ступни. Тайсто приоткрывает дверь парилки, жар ударяет в лицо. Сорочка Марты скользит к ногам. Тайсто растерян перед всеобъемлющей мягкостью. Это не может быть правдой, ведь только что еще сталь звенела, в деревьях трещало, нога Вяянянена взлетела в воздух, шипело, бухало, кто-то где-то кричал, в рот набилось болотного дерьма, когда бомба взорвалась в трясине… А вот моя Марта, белая мягкая плоть против моей плоти.
Я погладил рукой обшивку. Грубое, занозистое, здоровое крепкое дерево.
Я вспомнил, как засадил в палец занозу, а отец поддел ее острием ножа. Кожа разошлась под ножом, на лезвии осталась темная кровь, которую я хотел сразу показать маме.
Я медленно провел по стене рукой, дал занозе войти в ладонь. Кровь была не столь темной, как тогда.
Я обошел вокруг дома, наконец припал щекой к оконной раме в гостиной и представил…
Вот Сини – красивая молодая женщина, приехала навестить нас. Мы счищаем со стен старую краску. Я стою на козлах, замечаю, какой большой стала моя малышка, вот она плавным шагом входит во двор и, кинув «привет», просит сока. Хелена спрыгивает вниз, они обнимаются и идут готовить сок. Сини остается на выходные, мы вместе вспоминаем то время, когда я раздобыл этот дом – и все изменилось. Сини скажет, что она впервые влюбилась, я спрошу, приличный ли парень. Сини ответит «вполне», хотя в нем есть что-то от тебя. Мы вместе рассмеемся. В сердце кольнет, едва я подумаю, а сможет ли этот человек на самом деле позаботиться о моей девочке, если нет – не знаю, что сделаю. И мы с Хеленой смотрим друг на друга и вспоминаем Руйсрок и два сердца. В воскресенье мы с Сини пропалываем огород, боковым зрением я замечаю, что она сдувает со лба светлые волосы точно так же, как ее мать. Когда Сини уедет, Хелена вытащит откуда-то старую виниловую пластинку и включит проигрыватель. Я изумлюсь: где ты это раздобыла? Рассмеявшись, Хелена скажет, что заказала ее по Интернету. Мы будем слушать пластинку, которую я знал от и до, когда у меня еще были волосы и твердые убеждения.
Неожиданные звуки вернули меня в реальность.
Чьи-то шаги послышались во дворе.
Я выглянул из-за угла.
Тайсто Оксанен бормоча подошел к двери и зашарил по карманам в поисках ключей. Их не было. Он покрутил головой, осматриваясь по сторонам, присел у крыльца и вытащил из-под третьей ступеньки запасные ключи.
Я дал ему войти, пересек улицу и трижды сфотографировал дом.
Я не люблю писем. Письма не позволяют получателю вклиниться, перебить.
Мне нравится обыденность, а письма не оттуда. В жизни обыденной нельзя говорить спокойно, наоборот, слова и звуки смешиваются, рождая интересную мешанину, из которой я по роду службы выбираю самое существенное.
Я читаю письмо, которое Луома положил мне на стол только потому, что его написала жена автора коллажа.
